Лазарев двинулся к восточному крылу. Он знал, что диверсанты будут там, будут пытаться уйти через чёрный ход, который вёл в лес. Нельзя дать им уйти. Нельзя позволить им добраться до моста.
Он шёл, опираясь на стену, сжимая в руке обломок подсвечника.
Навстречу ему выскочил человек — один из диверсантов, тот самый, что участвовал в допросе. Он увидел Лазарева и на мгновение замер от удивления. Этого мгновения хватило.
Лазарев ударил его подсвечником по голове. Раз, другой, третий. Человек упал и больше не двигался.
Лазарев подобрал его оружие — немецкий пистолет «Вальтер» — и двинулся дальше. Теперь он был вооружён. Теперь у него были шансы.
У входа в восточное крыло шёл бой. Несколько бойцов СМЕРШ залегли за укрытиями и вели огонь по окнам. Изнутри отвечали. Лазарев узнал голос Ворона — тот выкрикивал команды, пытаясь организовать оборону.
Лазарев обошёл здание с другой стороны. Здесь было тихо — все силы были брошены на главный вход. Он нашёл окно, выбил стекло рукояткой пистолета и забрался внутрь.
Оказался в коридоре — том самом, по которому ходил несколько дней назад. Он двинулся на звук стрельбы. Прошёл мимо комнат, где прятались диверсанты, мимо лестницы, ведущей в подвал, мимо двери, за которой его пытали.
Каждый шаг давался с трудом, но он шёл. Шёл, потому что должен был.
В конце коридора он увидел Ворона. Командир диверсантов стоял у окна и стрелял во двор. Рядом с ним лежали двое — то ли раненые, то ли убитые.
Ворон был так сосредоточен на бою, что не заметил Лазарева.
Лазарев поднял пистолет. Рука дрожала — от боли, от усталости, от напряжения. Он прицелился. Палец лег на спусковой крючок.
И в этот момент Ворон обернулся.
Их взгляды встретились. Секунда, может быть, две. Потом оба выстрелили одновременно.
Лазарев почувствовал удар в плечо — горячий, обжигающий. Он упал, выронив пистолет. Но успел увидеть, как Ворон тоже падает, как на груди его расплывается тёмное пятно, как глаза стеклянеют.
Потом всё погрузилось во тьму.
Он очнулся в госпитале. Белый потолок, запах лекарств, тихий гул голосов.
Лазарев попытался пошевелиться и застонал от боли. Левая рука была в гипсе, плечо перевязано, грудь стянута бинтами.
Рядом с кроватью сидела женщина. Лазарев не сразу узнал её — глаза ещё плохо фокусировались. Потом понял: Соколова. Лейтенант Анна Соколова, его куратор.
Она заметила, что он очнулся, и улыбнулась. Улыбка у неё была усталой, но искренней.
— Ты молодец, — сказала она. — Операция прошла успешно. Диверсанты нейтрализованы. Мост цел.
Лазарев хотел спросить о подробностях, но сил не было. Он только кивнул и снова закрыл глаза.
«Потом, — подумал он. — Всё потом. Сейчас — только отдых».
Только темнота. Только тишина.
Он проспал почти сутки. Когда проснулся снова, рядом был Белов. Капитан сидел на стуле, листая какие-то бумаги. Увидев, что Лазарев очнулся, он отложил бумаги и придвинулся ближе.
Белов рассказал, что произошло. Операция началась на несколько часов раньше, чем планировалось. Когда стало известно, что Лазарева раскрыли, медлить было нельзя. Группа захвата выдвинулась немедленно.
Они окружили монастырь и начали штурм. Диверсанты сопротивлялись отчаянно. Бой длился почти два часа. В итоге девять из двенадцати были убиты, трое взяты в плен. Среди убитых — Ворон, командир группы. Среди пленных — отец Никодим, настоятель монастыря.
Лазарев спросил об отце Серафиме.
Белов помолчал, потом ответил:
— Казначей погиб. Его застрелили, когда он пытался вывести из монастыря группу детей. Пуля попала в спину. Он умер мгновенно.
Лазарев закрыл глаза. Отец Серафим. Старик, который рисковал жизнью каждый день, который спас его из подвала, который до последнего момента делал то, что считал правильным. Теперь его нет. Ещё одна жертва этой проклятой войны.
Белов продолжал:
— Среди обитателей монастыря были и невиновные — женщины, дети, старики, которые действительно искали убежище. Их отпустили. Некоторых отправили в эвакуацию, других — к родственникам. Монастырь закрыли. Здание опечатали. Возможно, после войны там снова будет обитель. Но это уже другая история.
Лазарев слушал и думал о том, как странно устроена жизнь. Как добро и зло переплетаются так тесно, что иногда невозможно отличить одно от другого.
Как люди, которые кажутся святыми, оказываются предателями, и как предатели иногда совершают поступки, достойные святых.
Отец Никодим благословлял детей и отдавал приказы убивать. Отец Серафим служил двум господам и погиб, спасая невинных.
Кто из них был прав? Кто виноват?
Лазарев не знал. И, наверное, никогда не узнает.
Он выздоравливал медленно. Раны заживали, силы возвращались, но что-то внутри осталось сломанным.
Он часто думал о монастыре, о людях, которых встретил там, о тех, кого убил, о тех, кого не смог спасти.
Соколова навещала его каждый день. Приносила книги, газеты, иногда домашнюю еду, которую где-то доставала. Они разговаривали о разном — о войне, о жизни, о будущем.
Лазарев узнал, что она тоже потеряла близких, что тоже несёт в себе боль, которая никогда не утихнет. Это сближало их. Два сломанных человека, пытающихся найти смысл в бессмысленном мире.
Однажды она принесла ему письмо. Официальное, на бланке СМЕРШ.
Лазарев прочитал и не поверил своим глазам. Его представили к награде — Ордену Красной Звезды за успешное выполнение задания особой важности.
Он отложил письмо и долго смотрел в окно.
Награда. За что? За то, что выжил? За то, что убил нескольких человек? За то, что позволил себя поймать и чуть не провалил всю операцию?
Соколова, словно прочитав его мысли, сказала:
— Ты заслужил. Без твоей информации операция была бы невозможна. Мост цел, и тысячи солдат получат снабжение вовремя. Это важно. Это имеет значение.
Лазарев кивнул, но ничего не ответил. Он знал, что она права. Знал, что сделал то, что должен был. Но легче от этого не становилось.
Через месяц его выписали из госпиталя. Рука ещё плохо слушалась, плечо ныло при каждом движении, но в целом он был в порядке. Физически, по крайней мере.
С душой было сложнее.
Он вернулся в отдел. Белов встретил его как героя — насколько это было возможно в их работе, где героизм не афишируется. Коллеги жали руку, хлопали по плечу, говорили тёплые слова.
Лазарев принимал всё это с вежливой улыбкой, но внутри оставался пустым.
Работа продолжалась. Война продолжалась. Диверсанты, предатели, шпионы. Их было много, слишком много. На место одних приходили другие. Гидра, у которой вместо одной отрубленной головы вырастали две новые.
Лазарев работал. Допрашивал, анализировал, планировал операции. Делал то, что умел лучше всего.
Но что-то изменилось. Он больше не верил в простые ответы, не верил, что мир делится на чёрное и белое. Знал, что между ними — бесконечное множество оттенков серого.
Иногда по ночам ему снился монастырь. Древние стены, купола церквей, лица людей. Отец Никодим с его пронзительными глазами. Отец Серафим с его усталой улыбкой. Ворон с его пустым взглядом.
Они приходили к нему во сне и молча смотрели. Не обвиняли, не прощали. Просто смотрели.
Лазарев просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в темноту. Думал о том, что война делает с людьми. Как она ломает, калечит, уродует. Как превращает святых в убийц, а убийц — в героев. Как стирает границы между добром и злом, оставляя только выживание.
Он не знал, правильно ли поступил. Не знал, мог ли сделать что-то иначе. Знал только одно: он жив. И пока жив — должен продолжать. Должен делать свою работу. Должен защищать тех, кто не может защитить себя.
Это было всё, что у него осталось.
---
Прошло три месяца. Зима сорок третьего сменилась весной сорок четвёртого. Фронт продолжал двигаться на запад, освобождая город за городом, село за селом. Война ещё не закончилась, но её исход уже не вызывал сомнений. Победа была вопросом времени.
Лазарев получил новое назначение. Его перевели в другой район, ближе к линии фронта. Работы было много: освобождённые территории кишели вражеской агентурой, оставленной немцами при отступлении. Спящие ячейки, законсервированные агенты, диверсионные группы — всё это нужно было выявлять и обезвреживать.
Он работал методично, без эмоций. Допрашивал подозреваемых, анализировал документы, планировал операции. Коллеги считали его холодным, отстранённым. Не знали, что за этой холодностью скрывается боль, которая никуда не делась. Просто научилась прятаться глубже.
Соколова осталась в Красногорске. Они переписывались — редко, урывками, когда позволяла работа. Её письма были короткими, деловыми, но между строк Лазарев читал то, что она не решалась сказать вслух. Он отвечал так же — сдержанно, осторожно. Война — не время для чувств. Война — время для выживания.
Однажды в конце апреля он получил от неё письмо, которое отличалось от других. Соколова писала, что нашла кое-что интересное: дело о монастыре, которое считалось закрытым, имеет продолжение. Отец Никодим на допросах рассказал о более крупной сети, частью которой была его группа. Эта сеть всё ещё действует.
Лазарев прочитал письмо несколько раз, потом сжёг, как положено, но информация засела в голове.
«Более крупная сеть. Значит, монастырь был только верхушкой айсберга. Значит, где-то там, в тылу, продолжают работать люди, которые хотят уничтожить всё, за что он сражается».
Он написал Белову, попросил разрешения вернуться в Красногорск для участия в расследовании.
Ответ пришёл через неделю. Разрешение получено.
Лазарев собрал вещи и отправился в путь.
Красногорск почти не изменился за эти месяцы. Те же разбитые дороги, те же покосившиеся дома, те же усталые лица. Война оставила здесь свой след. И этот след будет виден ещё долго. Может быть, всегда.
Белов встретил его в своём кабинете. Капитан постарел — или просто устал. Под глазами залегли тёмные круги, волосы поседели ещё больше, но взгляд оставался острым, цепким. Взгляд человека, который не сдаётся.
Они проговорили несколько часов. Белов рассказал всё, что удалось узнать из допросов отца Никодима.
Настоятель оказался разговорчивым, после того как понял, что терять ему нечего. Он рассказал о сети, которая была создана немцами ещё в начале оккупации, о людях, которые были завербованы и законсервированы на случай отступления, о каналах связи, явках, паролях.
Сеть была большой. Гораздо больше, чем предполагали. Десятки агентов, разбросанных по всему тыловому району. Некоторые занимали важные должности — в местных советах, на предприятиях, даже в милиции. Они ждали своего часа, ждали приказа, который должен был прийти из центра.
Центр — это было ключевое слово. Отец Никодим не знал, где находится центр и кто им руководит. Знал только, что приказы приходили через связных, которые появлялись раз в несколько недель. Связные никогда не называли имён, никогда не говорили лишнего. Профессионалы.
Белов показал Лазареву карту. На ней были отмечены все известные точки сети: явки, тайники, места встреч. Точек было много, но они не складывались в единую картину. Не хватало чего-то главного. Не хватало центра.
Лазарев изучал карту, пытаясь найти закономерность. Точки были разбросаны хаотично, без видимой логики. Но он знал, что логика есть. Всегда есть. Нужно только найти её.
Он провёл над картой несколько дней, сравнивал расположение точек с географией района, с дорогами, реками, лесами, с населёнными пунктами, предприятиями, воинскими частями. Искал то, что объединяло все эти места.
И нашёл.
Все точки располагались вдоль одной линии — не прямой, но узнаваемой, линии, которая шла с юго-запада на северо-восток, огибая крупные населённые пункты.
Лазарев наложил на карту схему железных дорог — и всё встало на свои места.
Это была старая заброшенная ветка, построенная ещё до революции. Она соединяла несколько небольших станций и заканчивась тупиком у какого-то давно закрытого завода. Во время войны ветку не использовали — она была слишком узкой для современных составов, — но она существовала.
И вдоль неё, как бусины на нитке, располагались все точки вражеской сети.
Лазарев показал свою находку Белову. Капитан долго смотрел на карту, потом кивнул.
— Это имеет смысл. Заброшенная железная дорога — идеальное место для тайной базы. Нужно проверить.
Они организовали экспедицию: небольшая группа — Лазарев, Соколова, ещё трое оперативников. Официально — инспекция заброшенных объектов. На самом деле — поиск центра вражеской сети.
Выехали на рассвете. Дорога была плохой, местами почти непроходимой. Машина буксовала в грязи и застревала в колеях. Несколько раз приходилось выходить и толкать.
К полудню они добрались до первой точки — маленькой станции, от которой остались только фундамент и несколько гнилых столбов. Осмотр ничего не дал. Станция была заброшена много лет назад, никаких следов недавнего присутствия людей.
Они двинулись дальше.
Вторая точка — разъезд у моста через небольшую речку. Мост был разрушен, рельсы ржавели в траве. Но здесь Лазарев заметил кое-что интересное: свежие следы ног на влажной земле. Кто-то был здесь недавно. Кто-то, кто не хотел, чтобы его видели.
Они пошли по следам. Те вели в лес, петляя между деревьями.
Лазарев шёл первым, держа оружие наготове. За ним — Соколова, потом остальные. Все молчали, только хрустели ветки под ногами.
Через полчаса лес расступился, и они вышли на поляну. Посреди поляны стояло здание. Старое, кирпичное, с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Бывший завод. Тот самый, у которого заканчивалась железнодорожная ветка.
Лазарев поднял руку, приказывая остановиться. Они залегли на опушке и начали наблюдение.
Здание выглядело заброшенным, но Лазарев не верил первому впечатлению. Слишком много раз оно его обманывало.
Они наблюдали около часа. Потом Соколова тронула его за плечо и указала на окно второго этажа. Там мелькнуло что-то: тень, движение, отблеск. Кто-то был внутри.
Лазарев принял решение. Двое остаются снаружи, прикрывают. Трое — он, Соколова и ещё один оперативник — идут внутрь. Действовать тихо, по возможности брать живыми. Информация важнее трупов.
Они подобрались к зданию с тыла, нашли дверь, висящую на одной петле, и вошли внутрь.
Запах сырости, плесени, чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного. Лазарев узнал этот запах. Смерть. Где-то здесь был труп.
Они двинулись по коридору, проверяя каждую комнату. Пусто, пусто, пусто. Потом — лестница наверх.
Лазарев поднялся первым, держа пистолет обеими руками. Ступени скрипели под ногами, и он морщился от каждого звука.
На втором этаже было светлее. Крыша здесь провалилась, и солнце свободно проникало внутрь.
Лазарев огляделся. Длинный коридор, несколько дверей. Одна из них была приоткрыта.
Он подошёл и толкнул дверь ногой. Она распахнулась с протяжным скрипом.
За ней была комната. И в комнате — люди. Их было четверо: трое мужчин и одна женщина. Они сидели за столом, на котором была разложена карта.
При появлении Лазарева все вскочили. Один потянулся к оружию, но Лазарев опередил его. Выстрел — и человек упал, схватившись за плечо. Остальные замерли.
Лазарев держал их на прицеле, пока Соколова и второй оперативник входили в комнату. Быстрый обыск, руки за голову, на колени. Стандартная процедура.
Лазарев подошёл к столу и посмотрел на карту. Это была схема железнодорожного узла — большого узла, через который шло снабжение нескольких армий.
На схеме были отмечены точки, склады, депо, стрелки — и рядом с каждой точкой пометки: время, количество охраны, слабые места.
Они готовили диверсию — масштабную, тщательно спланированную. Если бы она удалась, последствия были бы катастрофическими.
Лазарев повернулся к пленным:
— Кто главный?
Молчание.
Он повторил вопрос. Снова молчание.
Тогда он подошёл к женщине. Она была старше других, лет сорока пяти, с жёстким, волевым лицом. Он посмотрел ей в глаза. Она выдержала его взгляд, не дрогнула, не отвела глаза.
Потом медленно улыбнулась и сказала:
— Ты опоздал. Приказ уже отдан. Через несколько часов всё будет кончено.
Лазарев почувствовал, как внутри всё похолодело. Он схватил женщину за плечи и встряхнул:
— Скажи! Какой приказ? Кому отдан? Что вы планируете?
Она только смеялась — смеялась ему в лицо. И в смехе этом была ненависть, торжество, безумие.
Соколова оттащила его:
— Нужно действовать. Нужно предупредить. Нужно остановить.
Они оставили двоих охранять пленных и бросились к машине.
Лазарев гнал как сумасшедший, не разбирая дороги. В голове стучала только одна мысль: успеть. Успеть до того, как диверсанты заложат взрывчатку. До того, как рухнет мост. До того, как тысячи солдат останутся без подкрепления.
Он жал на газ до упора, колёса то и дело проваливались в колеи, машину заносило, но он не снижал скорости. Соколова молчала рядом, держась за поручень, её лицо было бледным, глаза — прищурены от напряжения.
Через двадцать минут они ворвались на станцию Десногорск. Там уже кипела суматоха. Группа бойцов СМЕРШ, получив тревожный сигнал от связного, перехватившего радиограмму из монастыря, успела подоспеть раньше диверсантов. Охрана была удвоена, все подходы к мосту перекрыты.
— Где они? — выкрикнул Лазарев, едва успев затормозить.
— Трое пытались проникнуть с южной стороны, — доложил лейтенант из местного гарнизона. — Двое задержаны. Третий скрылся в лесу. Остальные, похоже, так и не выдвинулись.
Лазарев перевёл дух. Они успели.
Позже, в штабе, он узнал подробности. Женщина из завода оказалась связной центра. Её показания подтвердились: операция была назначена на эту ночь. Приказ действительно уже ушёл. Но благодаря своевременному вмешательству — благодаря той записке, которую он положил в тайник, — диверсию предотвратили.
На следующий день арестовали ещё пятерых агентов в Красногорске и двух — в соседнем районе. Сеть начала рушиться, как карточный домик.
А Лазарев вернулся в госпиталь только через три дня — с новыми повязками, с простреленным плечом и с тяжестью в груди, которую уже ничто не могло снять. Но он знал: мост цел. Поезда идут. Армия получает боеприпасы.
И это всё, что имело значение.
Он не знал, но надеялся, что сын поймёт. Поймёт, что они делали то, что должны были: защищали свою страну, свой народ, своё будущее. Что иногда приходится делать страшные вещи, чтобы предотвратить ещё более страшные. Это была правда — горькая, неудобная, но правда.
---
Лето 1945 года выдалось тёплым и долгим. В Красногорске, как и повсюду в стране, началась новая жизнь. Люди возвращались из эвакуации, восстанавливали дома, заводы, школы. На улицах снова слышался детский смех — робкий поначалу, но всё более уверенный. Война ушла, оставив после себя шрамы, но, не сломав дух.
Марк Лазарев по-прежнему служил в СМЕРШ, хотя теперь задачи изменились. Вместо диверсантов и агентов Абвера приходилось разбираться с бандформированиями, остатками коллаборационистских групп, контрабандистами. Работа оставалась опасной, но уже не такой напряжённой, как раньше. Было время подумать о будущем.
Анна Соколова вышла на лёгкий режим — беременность подходила к концу. Она по-прежнему занималась аналитикой, но редко выезжала в поле. Чаще работала в кабинете, сверяя данные, составляя досье, помогая другим оперативникам. Её глаза по-прежнему оставались холодными и умными, но в них появилось что-то новое — мягкость, которой раньше не было.
Однажды вечером, когда Серёжа уже спал, а за окном шёл мелкий дождь, Марк сидел за столом и читал старую книгу — сборник церковных песнопений, найденный в одном из монастырских ящиков. Он не знал, почему сохранил её. Может быть, как напоминание. Или как искупление.
Анна вошла без стука, подошла сзади и положила руки ему на плечи.
— Ты всё ещё думаешь о нём? — спросила она тихо.
Марк не ответил сразу. Потом закрыл книгу и сказал:
— Иногда. Не о самом Никодиме. А о том, как легко человек может убедить себя, что он прав. Что его путь — единственно верный. Даже если этот путь ведёт к убийству.
Анна присела рядом.
— Но ведь мы тоже убивали, — сказала она. — Мы тоже выбирали, кому жить, а кому нет.
— Да, — кивнул Марк. — Но мы не благословляли это. Не прятали кровь под молитвы. Мы знали, что делаем грязную работу. И делали её, чтобы другие могли жить честно. Это разница.
Она взяла его за руку. В её пальцах чувствовалась усталость, но и сила — та самая, что вынесла их сквозь войну.
— Ты хороший человек, Марк, — сказала она. — Лучше, чем думаешь.
Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему.
— А ты слишком добра ко мне.
Они замолчали. За окном дождь усилился, и капли застучали по стеклу, как будто кто-то стучал в дверь прошлого. Но никто не входил. Прошлое осталось там — в лесу, в монастыре, в подвале с ящиками и радиостанцией. Здесь, в этой комнате, начиналось настоящее. И, возможно, даже будущее.
Через несколько месяцев Марка перевели в Москву — в центральный аппарат. Предложили должность старшего инструктора по контрразведывательной работе. Он долго колебался. Ему не хотелось уезжать из Красногорска, где всё напоминало о пережитом, но именно поэтому он и согласился. Нужно было уйти от этих мест, чтобы начать заново.
Анна не возражала. Она давно мечтала о большом городе, о театрах, книгах, нормальной больнице, где можно будет рожать второго ребёнка — если, конечно, решатся на это. Они собрали вещи, попрощались с Беловым, с коллегами, с теми немногими, кто знал их историю до конца.
Перед отъездом Марк зашёл на кладбище. У могилы отца Серафима стоял простой деревянный крест. Никаких имён, только дата — октябрь 1943 года. Марк положил на землю горсть осенних листьев и постоял немного.
— Спасибо, — сказал он. — За всё.
Ветер шевельнул листву, и показалось, будто кто-то ответил ему шёпотом.
В поезде, катившем на восток, Марк смотрел в окно. За стеклом мелькали поля, леса, станции — всё то, что он так долго защищал. Теперь он ехал не на фронт и не в тыл. Он ехал домой.
Анна спала, прижавшись головой к его плечу. Серёжа, завёрнутый в одеяло, мирно посапывал в корзинке у ног. Марк осторожно провёл рукой по волосам жены и закрыл глаза.
Война закончилась. Но память о ней останется навсегда — не как обвинение, а как предостережение. Чтобы никто больше не научился носить зло в рясе святости. Чтобы благословения снова стали тем, чем и должны быть: светом, а не маской.
И пока такие, как он, будут помнить — надежда не умрёт.