(Ознакомительный фрагмент)
ПРОЛОГ
Камень помнил всё.
Он помнил тяжесть ледника, медленно сползавшего с его гранитных плеч. Помнил крик первой птицы, свившей гнездо в его трещине. Помнил тепло ладоней древнего человека, который обтёк его кромку, делая топор, и шепот того же человека, когда он положил этот топор у подножия, принося в жертву.
Но самой чёткой памятью, врезанной в его кристаллическую решётку, был Звук. Не песня ветра или воды. А Зов. Низкий, всепроникающий гул, от которого вибрировала сама земная твердь. Голос собрания духов, голос Зарни-Ань. В тот миг камень перестал быть просто породой. Он стал Свидетелем. Хранителем договора.
С тех пор он лежал в чаще, покрываясь лишайниками, как седыми бородами, и хранил молчание. В его молчании жила та Песня.
Но сейчас… сквозь вековую дрёму камню начало чудиться иное эхо. Не гармоничное, а рваное. Словно далёкий, глухой стон из самых недр. Стон боли. Стон пробуждения чего-то тяжёлого, холодного и голодного.
Этот стон заставлял лишайники на его поверхности съёживаться. Он будил в камне смутную, древнюю тревогу — память о времени, когда мир почти раскололся.
Камень не мог пошевелиться. Он мог только ждать и помнить. И слушать, как новый, неправильный звук ползёт по корням мира, всё ближе.
Скоро, знал камень, к нему придут. Те, кто позабыл. И ему придётся напомнить. Ценой собственного покоя.
ГЛАВА 1. ЗАПОВЕДНЫЙ ЯГ-ВЁР
Войти в Яг-Вёр было все равно что шагнуть в другую эпоху. Воздух здесь был гуще, тяжелее от запахов, которых не знали окраинные леса: дикого перца медвежьей дудки, терпкой смолы кедрачей, сладковатого дыма тлеющего столетнего валежника. Свет, пробиваясь сквозь сплошной полог двухсотлетних елей и пихт, становился зелёным и вязким, как лесное озеро. Звуки не долетали сюда снаружи — их поглощала плотная, живая стена мха, опускавшегося с ветвей седыми бородами.
Тедьы Кор двигался не спеша, его кривой посох из корня живицы бесшумно утапливался в ковре из хвои. Он не оборачивался, но Итал чувствовал, что старик следит за ними каждым волоском своего мохнатого уха, каждым корешком своих ног, сросшихся с землёй.
— Не ступай на серый мох, — внезапно бросил он через плечо Италу. — Он спит, и сны у него тяжёлые. Разбудишь — весь день потом зевать будешь.
— Обойди тот камень, — кивнул он Айке. — Под ним дорога ужей. Не время им встревать.
Яг-Вёр не просто жил. Он помнил. И хранитель его, Тедьы Кор, был проводником по этой живой памяти. Каждое дерево здесь было летописью, каждый камень — страницей. Старик то и дело останавливался, прикладывал ладонь к шершавой коре сосны и что-то бормотал, или наклонялся к земле, будто прислушиваясь к шёпоту корней.
— Вот здесь, — сказал он, указывая на поляну, залитую странным, серебристым светом, хотя солнца в кронах не было видно, — здесь последний раз пела Зарни-Ань. Прямо перед уходом Чуди. Слышишь?
Итал замер. Он привык вычленять голоса по отдельности. Сейчас же он попытался сделать то, о чём говорил старик — услышать всё и сразу. Сначала это был хаос. Тысячи шелестов, скрипов, писков, журчаний. Шум, оглушающий своей бессмысленностью. Он чуть не отступил, но тут его взгляд упал на Айку. Она стояла неподвижно, глаза закрыты, и дышала глубоко и медленно, словно впитывая воздух не в лёгкие, а в самую суть. Он последовал её примеру.
И постепенно хаос начал упорядочиваться. Он не стал тише. Он стал… гармоничным. Как если бы тысяча музыкантов настраивала инструменты, и из какофонии рождалась сложная, многослойная симфония. Скрип сосен был басом. Шелест осин — альтом. Журчание невидимого ручья — флейтой. Даже тихий гул земли под ногами был частью этого хора. А над всем этим, едва уловимо, висел тот самый серебристый отзвук — как память о чистой ноте, прозвучавшей здесь давным-давно.
— Чувствую, — выдохнул Итал. — Это и есть… Песня Мест?
— Осколок, — поправил Тедьы Кор. — Эхо. Настоящая Песня была в десять раз полнее. В ней были голоса менквов — тяжёлые, как обвалы, голоса мисов — текучие и переменчивые, даже упрямое бренчание Чуди. И голос Белого мха — тот самый серебряный свет. Он был не фоном, а дирижёром. Связующей нитью. — Старик вздохнул, и в его глазах мелькнула тоска. — Теперь нити рвутся. Слушай дальше.
Итал сконцентрировался. И сквозь прекрасную симфонию он услышал фальшь. Где-то на западе, со стороны, откуда они пришли, в музыку вплетался гнусавый, дребезжащий диссонанс. Он был похож на скрежет железа по камню, приглушённый толщей леса, но от этого не менее отвратительный. И ещё… тихий, влажный присвист. Будто кто-то высасывает сок из самого сердца мира.
— Ржа, — прошептал он.
— Она, — кивнул Тедьы Кор. — Она не просто гасит звуки. Она вносит свой. Голодный. И он заразителен. Скоро он начнёт перетягивать слабые голоса на свою сторону. Страх запоёт её песню. Отчаяние зазвучит в её тональности.
— Как это остановить? — спросила Айка, открыв глаза.
— Восстановить дирижёра, — просто сказал старик. — Восстановить Белый мох. А для этого нужно собрать весь хор заново и спеть ту самую, забытую песню. Песню единства. — Он посмотрел на них тяжелым взглядом. — Вы думаете, идёте к Чуди за советом? Нет. Вы идёте, чтобы пригласить их спеть. Вы — первая нота. Самая неуверенная. Самая тихая. Но без неё не начнётся ничего.
Он повернулся и снова заковылял вперёд, к темной расщелине между двумя скалами, поросшими чёрным мхом.
— Дальше — земли менквов. Камни-Братья. Моя власть там не работает. Помните: менквы чтут силу и правду. Но правду они понимают своеобразно. Для них правда — это закон камня. Твёрдость. Неизменность. Ваша гибкость, леший, и твои сны, шаманка, для них — ложь и слабость. Вам придётся стать частью их закона, хоть на миг. Или они раздавят вас, как пустую скорлупу.
Скалы сомкнулись над ними, поглотив зелёный свет Яг-Вёра. Впереди лежала высокая, каменистая долина, посередине которой высились три исполинских валуна, прижавшихся друг к другу, как плечами. Камни-Братья. И у их подножия, неподвижные, как ещё один камень, сидели две фигуры. Огромные, покрытые шерстью, похожей на серый лишайник, с лицами, высеченными из гранита вечным недовольством. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, сверкнули в их сторону холодным, оценивающим блеском.
Один из менквов медленно поднялся. Земля под его ступнёй дрогнула. Он был в полтора раза выше Айки и втрое шире в плечах.
— Стоп, — прорычал он. Голос был похож на перекатывание булыжников в горном потоке. — Чужаки. Лесная мошкара и… сестра? — Он принюхался к Айке, и его широкие ноздри дрогнули. — Пахнешь камнем. Но пахнешь и снами. Ты из рода шаманов. Того, что вымер.
— Не вымер, — тихо, но чётко сказала Айка. — Я — последняя.
— Тогда зачем привела к нам лесного духа? — другой менкв, всё ещё сидящий, проскрежетал когтем по камню, высекая искры. — Наши законы ясны: менквы с лешими дел не водят. Их мир — шелест. Наш — твердь.
Итал сделал шаг вперёд, чувствуя, как тысячи невидимых игл страха впиваются в его нутро. Но он помнил слова Тедьы Кора. Правда, но на их языке.
— Мы пришли не как леший и менква, — заговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрже, чем он был на самом деле. — Мы пришли как те, чьи земли ест одна и та же болезнь. Ржа. Она не выбирает между деревом и камнем. Она ест связь. А ваша сила, великаны, — она в связи с землёй. С этими самыми камнями.
Он указал на Камни-Братьев. — Они ещё поют? Или их песня тоже становится глухой?
Менквы переглянулись. В их каменных лицах мелькнуло что-то, кроме гнева. Тревога.
— Камни молчат, — угрюмо признал тот, что стоял. — Уже неделю. Как будто уснули. И земля под ними… холодная. Мёртвая.
— Это начало, — сказала Айка. — Я видела во сне. Ржа идёт с окраин. Следом за людьми и их железными змеями. Она доберётся и сюда. И тогда ваша твердь станет не опорой, а вашей могильной плитой.
— Сны! — с презрением бросил сидящий менкв. — Бредни!
— А немые камни — не бредни? — парировал Итал. — Вы чтите силу. Так вот сила сейчас — в объединении. Не мы придумали эту угрозу. Она пришла сама. И мы идём искать способ с ней справиться. К тем, кто помнит. К Чуди. Но чтобы дойти до них, нам нужно разрешение пройти через ваши земли. И… ваше слово. Что когда придёт время, менквы вспомнят клятву предков и встанут в строй.
— Клятву? — проревел первый менкв. — Какую ещё клятву?
Тут заговорила Айка. Она не повысила голос, но в нём зазвучала та самая сила камня — непреклонная, древняя. Она начала говорить на гортанном, забытом наречии, языке обрядов и клятв. Она вспоминала слова, выученные от матери, которые сама до конца не понимала, но которые чувствовала кожей.
— «Когда тень ляжет на Камни-Братьев, и мох побелеет от страха… Когда из глубин поднимется Голод, пожирающий память камня… Пусть дети тверди вспомнят: их сила — в корнях мира, а корни сплетены с корнями дерева и струями воды. Один — щит. Вместе — стена. Клятву даём на крови горы и соке дуба…»
Она продолжала, и по мере того как лились древние слова, менквы слушали всё внимательнее. Их презрение сменилось изумлением, затем суровой серьезностью. Это был их закон. Самая что ни на есть правда, высеченная в памяти породы.
Когда Айка замолчала, в долине стояла тишина, нарушаемая лишь свистом ветра между камнями.
Первый менкв медленно кивнул.
— Ты знаешь Завет, — произнёс он с неким новым уважением. — Значит, твой род не совсем вымер. — Он посмотрел на Итала. — А ты, шелестящий… ты говоришь, что слышишь болезнь земли?
— Да, — сказал Итал.