Часть 3.
Валентина Павловна не сразу ответила. Она смотрела на свою руку: в кулаке была зажата бумажка, как доказательство, которое ещё не принято судом, но уже изменило приговор.
— Пусть… — выдохнула она наконец. И добавила, будто оправдывалась перед самой собой: — Пусть зайдёт.
Ирина кивнула, закрыла дверь и через минуту вернулась уже не одна.
Женщина вошла осторожно, без шума. Не старуха — нет. Возраст был “между”: лицо усталое, но не потерянное. На ней была тёмная куртка, аккуратный шарф, и в руках — маленькая сумка, как у тех, кто привык носить с собой “на всякий случай”.
Она остановилась у стула, не подходя ближе.
— Здравствуйте, Валентина Павловна, — сказала она.
Голос был ровный. Слишком ровный. Так говорят люди, которые репетировали фразу заранее.
Валентина Павловна прищурилась.
— Мы знакомы? — спросила она. И тут же почувствовала, что вопрос глупый. Потому что медсестра уже сказала: “вас знает”.
Женщина кивнула.
— Я… Ольга Сергеевна. — Она проглотила “Сергеевна”, как будто оно могло защитить. — Я работала… раньше. Мы виделись. Давно.
Валентина Павловна перебрала в памяти “Ольг”. Их было много: в поликлинике, в школе, в ЖЭКе, в бухгалтерии. Но эта — стояла иначе. Слишком осторожно. Слишком целенаправленно.
— Говорите, — сказала Валентина Павловна, и это прозвучало как приказ.
Ольга посмотрела в сторону окна, как будто там было проще.
— Я не знаю, как начать, — сказала она. — И, наверное, правильного начала нет.
Она достала из сумки конверт. Плотный, белый. Дорогой — это сразу видно: не из ближайшего киоска.
— Это вам, — сказала она и положила конверт на тумбочку, не касаясь гребня.
Валентина Павловна не взяла конверт. Она смотрела на него, как на предмет, который может взорваться не порохом, а смыслом.
— Вы зачем пришли? — спросила она.
Ольга сжала пальцы, будто ей холодно.
— Потому что ваша дочь приходила, — сказала она. — И потому что… я увидела её фамилию в списке посетителей. И поняла: если я сейчас промолчу, то потом уже будет… поздно.
Слово “поздно” прозвучало слишком знакомо.
Валентина Павловна медленно взяла конверт.
— Вы кто ей? — спросила она.
Ольга качнула головой.
— Никто, — сказала она. — И это самое ужасное. Потому что я могла быть кем-то.
Валентина Павловна раскрыла конверт. Внутри были две вещи: фотография и лист бумаги.
Фотография была старая, чуть выцветшая, но лицо на ней было живое. Молодая Елена — ещё девочка, но уже не ребёнок — стояла на лавочке возле школы. Рядом с ней — женщина. Не Валентина Павловна.
У Валентины Павловны в груди будто что-то щёлкнуло.
— Это… — сказала она и остановилась.
Ольга тихо произнесла:
— Это я.
Валентина Павловна смотрела на фотографию и не могла понять, что именно в ней её так злит. Не сам факт. Не чужое лицо. А то, что Елена рядом с этой женщиной смотрела так… спокойно. Так, как давно не смотрела рядом с матерью.
— Зачем вы с ней? — спросила Валентина Павловна.
Ольга опустила глаза.
— Потому что тогда… — она вдохнула, будто собиралась нырнуть, — потому что тогда Елена ушла от вас не совсем “в никуда”.
Валентина Павловна подняла голову.
— В каком смысле? — спросила она, и голос стал жёстким.
Ольга дрогнула, но выдержала взгляд.
— В прямом, — сказала она. — Я помогла ей. Я дала ей деньги на первое время. Я помогла с документами, с работой. Я… — она запнулась, — я была рядом, когда ей было особенно трудно.
Валентина Павловна почувствовала, как поднимается глухое: “как вы посмели”.
— Почему? — спросила она. — Зачем вам это?
Ольга сжала губы.
— Потому что я знала, чем это закончится, — сказала она. — Я видела вашу Валю… вашу Елену… как она шла по коридору в тот день. Она держалась. Но я понимала: она не выдержит одна. А вы… — она осторожно подняла глаза, — вы тогда не остановили.
Валентина Павловна резко усмехнулась. Усмешка получилась больная.
— То есть это я виновата, — сказала она.
Ольга покачала головой.
— Нет, — сказала она тихо. — Я не пришла, чтобы обвинять. Я пришла, потому что… есть одна вещь, которую вы должны знать.
Валентина Павловна взяла лист бумаги из конверта. На листе были слова, написанные печатно, будто человек не решался оставить свой почерк.
Она прочитала первую строку — и остановилась.
“Елена тогда была беременна.”
Валентина Павловна медленно подняла глаза.
— Что? — прошептала она, и в этом шёпоте было больше ужаса, чем в крике.
Ольга кивнула.
— Да, — сказала она. — И именно поэтому я… я вмешалась. Потому что она не хотела возвращаться к вам с этим. Она боялась, что вы… — Ольга не закончила.
Валентина Павловна почувствовала, как у неё немеют пальцы.
Беременна.
То есть… когда она сказала “ты мне больше не дочь”…
То есть… когда она закрыла дверь…
У Валентины Павловны перед глазами вспыхнула картинка: Елена стоит в прихожей, держит сумку. Не плачет. Говорит “хорошо”.
Валентина Павловна тогда подумала: “гордая”.
А теперь в этой памяти появился другой смысл: “бережёт внутри”.
— Она… — Валентина Павловна не могла подобрать слово. — Она… родила?
Ольга кивнула, и в глазах у неё появилось то самое, чего она пыталась избежать: вина.
— Родила, — сказала она. — Но… не сразу всё было просто. Ей было тяжело. Очень.
Валентина Павловна резко села ровнее, насколько могла.
— И вы… — она сглотнула. — Вы знаете?
— Знаю, — сказала Ольга. — Потому что я была рядом.
Пауза была такая, что слышно стало, как в коридоре кто-то смеётся. Этот смех прошёл мимо, как будто это не про них, не про их жизнь.
Валентина Павловна сжала листок.
— Но Елена сказала… двое детей, — выдавила она. — Сын и дочь. Значит…
Ольга медленно кивнула.
— Да, — сказала она. — Старший… он уже взрослый. И он… он не знает, кто вы.
Валентина Павловна почувствовала, как у неё внутри всё сжалось: не от того, что “не знает”. От того, что она даже не знала, что есть кто-то ещё.
— Почему она молчала? — спросила она. — Почему она не сказала мне?
Ольга ответила не сразу. Она смотрела на Валентину Павловну так, будто выбирала слова, чтобы не ударить.
— Потому что когда человек слышит “ты мне больше не дочь”, он перестаёт приносить важное туда, где его вычеркнули, — сказала она.
Валентина Павловна хотела возразить — и не смогла.
Она смотрела на листок, на фотографию, на конверт. На то, как аккуратно Ольга положила всё, не задевая её вещи — словно уважала чужую территорию больше, чем она сама когда-то уважала территорию дочери.
— Зачем вы пришли сейчас? — спросила Валентина Павловна глухо. — Почему именно сейчас?
Ольга вздохнула.
— Потому что Елена завтра собиралась привести детей, — сказала она. — И потому что… — она замолчала и добавила: — потому что старший может прийти вместе с ними.
У Валентины Павловны дрогнуло дыхание.
— Старший… — повторила она. — То есть… он может быть здесь?
Ольга кивнула.
— Да, — сказала она. — И если вы не будете готовы… если вы скажете что-то… — она сжала пальцы, — вы потеряете их навсегда. Не на двадцать лет. Навсегда.
Слова “навсегда” Валентина Павловна почувствовала как удар.
Она посмотрела на дверь. Как будто уже слышала шаги.
— Как его зовут? — спросила она.
Ольга чуть опустила голову.
— Артём, — сказала она.
Имя ударило неожиданно. Простое. Не “чужое”. Такое, какое могло быть в её семье.
— Артём… — Валентина Павловна прошептала. — Артём…
Она закрыла глаза.
И вдруг поняла, что завтра — это не “принесут ещё пакет”. Завтра — это экзамен. Не на гордость. На человечность.
— А Елена… — сказала она, не открывая глаз. — Елена знает, что вы пришли?
Ольга покачала головой.
— Нет, — сказала она. — И я не уверена, что она захочет меня видеть. Я… я не для этого пришла. Я пришла предупредить вас.
Валентина Павловна медленно открыла глаза.
— Предупредить, — повторила она. — Как будто я… опасность.
Ольга не ответила прямо. Она просто сказала:
— Вы можете быть и опасностью. И шансом. Завтра покажет.
Она поднялась.
— Я уйду, — сказала она. — Просто… подумайте. И… — она сделала паузу, — если вы захотите поговорить с Еленой честно, не начинайте с оправданий. Начните с того, что вы не знали. И что вам страшно.
Валентина Павловна смотрела на неё долго.
— Вам легко говорить, — сказала она.
Ольга улыбнулась печально.
— Мне — нет, — сказала она. — Мне тяжелее. Потому что я тоже виновата. Просто по-другому.
Она пошла к двери, но остановилась на пороге.
— Валентина Павловна… — сказала она, не оборачиваясь, — если Артём придёт… он будет смотреть на вас так же, как Елена смотрела тогда. Не на “правоту”. На то, есть ли в вас место для него.
И ушла.
Валентина Павловна осталась одна.
Она положила фотографию на тумбочку рядом с открыткой. Две бумаги рядом — две жизни, которые прошли без неё.
Потом осторожно развернула открытку от младшего и провела пальцем по кривому дереву.
За дверью послышались шаги — уже другие. Спешные.
Дверь распахнулась.
В палату вошла Елена.
Лицо у неё было белое, как будто она не шла — бежала.
— Мама, — сказала она, забыв “вы” впервые за весь день. — Скажи… ты с кем-то говорила?
Валентина Павловна сжала край одеяла.
— Почему ты спрашиваешь? — спросила она, хотя уже знала: что-то случилось.
Елена выдохнула, как перед прыжком.
— Потому что сейчас внизу… — она посмотрела на мать так, будто боялась увидеть в ней прежнюю стену, — сейчас внизу стоит Артём.
Пауза.
— Он сказал: “Я хочу увидеть бабушку”.
И ещё… — Елена сглотнула, — он сказал, что ему всё рассказали.
Валентина Павловна почувствовала, как внутри у неё будто оборвалась нить.
— Кто? — прошептала она.
Елена не ответила сразу. Она только посмотрела туда, где на тумбочке лежала фотография.
И Валентина Павловна поняла: завтра пришло раньше.