Воскресный обед у Валентины Ильиничны всегда проходил по утвержденному десятилетиями регламенту. Сначала — суп, густой, наваристый, такой, что ложка в нем не просто стоит, а гордо реет, как флаг на башне. Потом — второе, обязательно с подливой, чтобы хлебом можно было собрать остатки блаженства с тарелки. И, наконец, чай с пирогом. Пирог был с капустой и яйцом, румяный, пышущий жаром, как купчиха после бани.
В квартире пахло уютом, сдобой и немного — валерьянкой, потому что кот Барсик снова устроил ночной тыгыдык и свалил фикус, а Валентина Ильинична переволновалась.
За столом сидели трое. Сама хозяйка — женщина крепкая, с прической «учительница географии на пенсии» (хотя всю жизнь она проработала в плановом отделе завода и цифры любила больше, чем контурные карты), её сын Павел и невестка Марина.
Павел, тридцатилетний мужчина с добрыми глазами спаниеля и намечающейся лысиной, ел молча и быстро. Он вообще в последнее время напоминал человека, который бежит марафон с рюкзаком кирпичей, но боится остановиться, чтобы не упасть. Марина же, девушка тонкая, звонкая, с маникюром цвета «бешеная фуксия», ковыряла вилкой в тарелке с таким видом, будто искала там жучок прослушки.
— Очень вкусно, Валентина Ильинична, — сказала она, отодвигая почти нетронутую тарелку. — Но столько калорий… Я берегу фигуру.
— Фигуру, Мариночка, берегут в спортзале, а у свекрови берегут нервную систему и едят, — мысленно ответила Валентина Ильинична, но вслух произнесла лишь: — Чайник сейчас поставлю.
Когда зашумел электрический чайник, заглушая неловкую тишину, Марина выпрямила спину. Это был плохой знак. Так обычно выпрямляются перед тем, как сообщить, что разбили машину или решили завести игуану.
— Мы тут с Пашей посоветовались, — начала Марина, глядя куда-то в район сахарницы. — И решили брать ипотеку. Хватит по съемным углам мыкаться, деньги в трубу выкидывать.
Валентина Ильинична аккуратно поставила чашки на стол. Новость была ожидаемой, как снег в декабре, и столь же неизбежной.
— Дело хорошее, — кивнула она. — Свое жилье — это база. Фундамент. А где присмотрели?
— В «Новых Горизонтах», — быстро вставил Павел, оживившись. — Там сейчас акция, двушки по старым ценам, метро обещают через три года…
— Пять лет, — поправила его мать. — Обещают через три, значит, будет через пять. Но район перспективный. А с деньгами как? Первоначальный взнос нынче кусается, как злая собака.
И тут Марина сделала паузу. Мхатовскую. Она отпила чай, промокнула губы салфеткой и, глядя Валентине Ильиничне прямо в переносицу, произнесла фразу, от которой температура в кухне упала градусов на десять.
— Мои родители дают деньги на первый взнос. Два миллиона. Этого хватит, чтобы банк одобрил.
— О, — только и сказала Валентина Ильинична. — Молодцы какие. Передай им низкий поклон.
— Передам, — кивнула Марина. — Только есть один нюанс. Поскольку деньги дают мои родители, и это очень крупная сумма, квартиру мы будем оформлять на меня.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как в соседней комнате Барсик вылизывает лапу. Павел опустил глаза в чашку, словно надеялся прочесть там будущее на чаинках.
Валентина Ильинична медленно сняла очки, протерла их краем домашнего фартука и надела обратно. Мир стал четче, но от этого не приятнее.
— На тебя, значит, — повторила она ровным голосом. — Интересная арифметика. А платить ипотеку кто будет?
— Мы вместе! — с вызовом ответила Марина. — Мы же семья. У нас общий бюджет.
— Общий, — эхом отозвалась свекровь. — То есть, Паша будет двадцать лет носить в банк половину своей зарплаты, отказывать себе в лишней паре ботинок, не ездить в отпуск, а квартира по документам будет твоя?
— Ну зачем вы так сразу? — поморщилась Марина, словно увидела в пироге таракана. — Вы все о плохом думаете. Мы разводиться не собираемся. Это просто страховка. Папа так сказал: деньги его, значит, собственность дочери. Чтобы не было… недоразумений.
— Недоразумений, — Валентина Ильинична покатала это слово на языке. — Звучит как название для дешевого детектива. Паш, а ты что молчишь? Тебя этот расклад устраивает? Ты у нас теперь, получается, не муж, а так… арендатор с правом выкупа, но без права собственности?
Павел вздохнул, почесал переносицу.
— Мам, ну перестань. Это же формальность. Мы любим друг друга. Какая разница, на кого бумажка записана? Главное, что мы будем жить в своей квартире. Теща с тестем действительно помогают, без их денег мы бы еще пять лет копили. Надо быть благодарными.
«Благодарными», — подумала Валентина Ильинична. — «Святая простота. В наше время благодарность — валюта ненадежная, инфляции подверженная».
— Хорошо, — сказала она вслух, отрезая себе кусок пирога. Аппетит, вопреки всему, никуда не делся. Стресс требовал углеводов. — Оформляйте на Марину. Дело ваше, семья ваша. Совет да любовь.
Марина победно улыбнулась и потянулась за конфетой. Она решила, что битва выиграна. Она не знала, что Валентина Ильинична никогда не вступает в бой с открытым забралом, если противник вооружен родительскими миллионами. Валентина Ильинична предпочитала партизанскую войну.
Процесс покупки квартиры напоминал запуск космического корабля, собранного из деталей лего. Все суетились, подписывали какие-то бесконечные бумаги, Павел бегал с высунутым языком, собирая справки.
Ключи получили через месяц. Квартира представляла собой бетонную коробку с гулким эхом и видом на котлован будущей школы.
— Здесь будет детская, — мечтала Марина, обводя рукой серые стены. — Здесь гардеробная. А тут мы поставим барную стойку.
— А спать вы на барной стойке будете? — не удержалась Валентина Ильинична, пришедшая на «смотрины». — Или стоя, как боевые лошади?
— Диван купим, — отмахнулась невестка. — Главное — начать ремонт. Паша уже нашел бригаду.
«Бригада» оказалась двумя угрюмыми мужичками неопределенного возраста, которые пахли табаком и безысходностью. Они осмотрели фронт работ, почесали затылки и назвали сумму, от которой у Павла дернулся глаз.
— Это только за работу, — уточнил старший из мастеров. — Материалы ваши. Черновые, чистовые…
Начался великий Ремонт. Это слово нужно писать именно так, с большой буквы и готическим шрифтом. Ремонт высасывал деньги с пылесосной скоростью. Зарплата Павла, которая раньше казалась вполне приличной, теперь исчезала в недрах строительных гипермаркетов еще до того, как падала на карту.
— Мам, ты не могла бы одолжить тысяч пятьдесят? — позвонил Павел через два месяца. Голос у него был виноватый. — На плитку в ванную не хватает. Марина выбрала испанскую, говорит, она вечная.
— Испанская, значит, — хмыкнула Валентина Ильинична, глядя на свой старенький, но надежный отечественный кафель. — А у Марины зарплата на что уходит?
— Ну, она же продукты покупает, бытовую химию… И потом, ей одеваться надо, она с людьми работает.
Валентина Ильинична знала, где работает Марина. Администратором в салоне красоты. Работа, безусловно, важная, требующая презентабельного вида. Но, судя по всему, плитка была важнее еды, потому что Павел похудел на пять килограммов и стал похож на подростка-переростка.
— Денег дам, — сказала Валентина Ильинична. — Но с условием. Приезжай в субботу, я тебе котлет накручу и супа банку дам. Смотреть на тебя больно, просвечиваешь.
— Спасибо, мам, — выдохнул сын.
В субботу он приехал, жадно съел тарелку щей, закусил тремя котлетами и, пока мать собирала ему «гуманитарную помощь», прикорнул на диване. Валентина Ильинична смотрела на спящего сына и в голове у нее щелкал невидимый калькулятор.
Ипотеку платит Павел — 45 тысяч. Коммуналка (в будущем) — на нем. Ремонт — полностью на нем, потому что зарплата Марины — это «на булавки» и продукты (читай: йогурты и рукколу, которой мужик сыт не будет). А квартира — Марины.
«Интересный бизнес-план», — думала она. — «Родители Марины вложили два миллиона. Паша за, скажем, десять лет выплатит банку миллионов восемь с процентами, плюс в ремонт вбухает еще миллиона два-три. Итого: вклад Паши — десять-одиннадцать миллионов. Вклад Марининой родни — два. Но собственник — Марина».
Математика выходила кривая, кособокая, как Пизанская башня.
Прошло полгода. Ремонт двигался к финалу, но деньги кончились окончательно. Павел ходил в одних и тех же джинсах, которые уже начали протираться в стратегически важных местах. Марина же цвела и пахла чем-то цветочным и дорогим.
— Валентина Ильинична, нам бы кухню заказать, — щебетала она по телефону. — Мы тут посчитали, хороший гарнитур выходит в двести тысяч. Со встроенной техникой — триста. У нас сейчас совсем по нулям. Может, вы поможете? Как свадебный подарок? А то мы на свадьбу ничего крупного не просили…
Валентина Ильинична чуть не поперхнулась чаем. Свадьба была три года назад. Срок давности подарков, казалось бы, истек.
— Мариночка, — ласково начала она. — Триста тысяч — деньги немалые. У меня таких в тумбочке не лежит. У меня вклад есть, «гробовые», как говорится…
— Ну что вы такое говорите! — перебила Марина. — Какие гробовые, вам жить да жить! Просто займите, а мы отдадим. Когда-нибудь.
«Когда-нибудь» — это был самый ненадежный срок возврата долга в мире.
— Я подумаю, — уклончиво ответила Валентина Ильинична.
Вечером она достала старую тетрадь в клеточку. На обложке было написано «Рецепты», но внутри хранилась не инструкция по засолке огурцов, а вся финансовая история семьи. Валентина Ильинична начала писать. Столбик слева — расходы Павла. Столбик справа — расходы Марины. И отдельной строкой — пресловутый первоначальный взнос.
На следующий день она позвонила сыну.
— Паша, заезжай после работы. Разговор есть. Серьезный.
Павел приехал напряженный, ожидая очередных нравоучений. Но мать встретила его спокойно, налила чаю (без пирога, не до праздников) и положила перед ним тетрадь.
— Смотри, сынок. Я тут посчитала.
Павел уставился на цифры.
— Что это?
— Это, Паша, дебет и кредит твоей семейной жизни. Смотри сюда. Ты уже вложил в эту квартиру полтора миллиона — это ремонт и текущие платежи по ипотеке за полгода. Плюс ты кормишь семью, потому что Маринины деньги — это «ее деньги».
— Ну и что? — насупился Павел. — Я мужчина, я должен обеспечивать.
— Должен, — согласилась мать. — Семью обеспечивать. А ты сейчас обеспечиваешь капитализацию активов чужой женщины.
— Мама! Марина — моя жена!
— Сегодня жена, а завтра — «мы не сошлись характерами», — жестко отрезала Валентина Ильинична. — Жизнь — штука длинная и кривая. Смотри правде в глаза. Если вы разведетесь (тьфу-тьфу, конечно), ты выйдешь из этой квартиры с пакетом трусов и рюкзаком долгов. А Марина останется с квартирой, с ремонтом, который ты сделал, и с кухней, которую ты хочешь купить на мои деньги.
Павел молчал. Крыть было нечем. Цифры на бумаге не имели эмоций, они просто кричали о вопиющей несправедливости.
— И что ты предлагаешь? — глухо спросил он. — Разводиться? Судиться?
— Зачем? — удивилась Валентина Ильинична. — Я предлагаю восстановить справедливость. Я дам вам деньги на кухню. Триста тысяч. Но с условием.
— Каким?
— Вы идете к нотариусу и заключаете брачный договор. Или дополнительное соглашение, уж не знаю, как это у юристов называется. Суть такая: в случае развода квартира делится пропорционально вложенным средствам. Либо Марина выделяет тебе долю сейчас. Прямо сейчас. Соответствующую твоим вложениям и будущим платежам.
— Она не согласится, — покачал головой Павел. — Скажет, что я ей не доверяю. Обидится.
— Пусть обижается. Обида проходит, а квадратные метры остаются. Скажи, что это моё условие. Я даю деньги — я диктую правила. Свали всё на злую свекровь. Я переживу.
Павел ушел задумчивый. Тетрадь он забрал с собой.
Разговор с Мариной состоялся в тот же вечер. Валентина Ильинична не присутствовала, но могла восстановить его по деталям с точностью до интонации.
Павел, набравшись храбрости (видимо, цифры в тетради подействовали как сыворотка правды), выложил карты на стол.
— Мама готова дать деньги на кухню. Но она требует, чтобы мы оформили мне долю в квартире.
Марина, которая в этот момент листала каталог со шторами, замерла.
— Что? — ее голос стал тонким и звенящим, как натянутая струна. — Какую долю? Квартира моя! Там деньги моих родителей!
— Там два миллиона твоих родителей, — спокойно (спасибо маминой школе) возразил Павел. — А ипотека — пять миллионов — на мне. Ремонт — полтора миллиона — на мне. Кухня — триста тысяч — мамина. Почему квартира только твоя?
— Потому что мы договорились! — взвизгнула Марина. — Ты что, считаешь копейки? Ты же мужик! Как тебе не стыдно! Это низко! Ты мелочный!
— Я не мелочный, я реалист, — парировал Павел, вспомнив любимое слово матери. — Если мы семья, то и собственность должна быть общей. А если «каждый сам за себя», то почему я плачу за твои стены?
Скандал был грандиозный. Марина плакала, кричала, что уйдет к маме, что Павел — альфонс (хотя логика тут хромала на обе ноги), что его мать — интриганка, которая хочет их поссорить.
Павел держал оборону. Он просто перестал давать деньги на ремонт.
— Денег нет, — говорил он, пожимая плечами. — Все ушло на ипотеку. Хочешь плитку — купи сама.
Неделю они жили в состоянии холодной войны. Павел спал на надувном матрасе в полуготовой гостиной, Марина демонстративно ела суши, заказанные на свои деньги, и не предлагала мужу ни кусочка. Павел варил пельмени и читал книгу «Основы финансовой грамотности», которую подсунула ему мать.
Наконец, вмешалась «тяжелая артиллерия». Позвонила мама Марины, теща.
— Павел, что происходит? — ее голос был полон ледяного укора. — Мариночка плачет каждый день. Ты шантажируешь девочку из-за каких-то бумажек? Мы к тебе со всей душой, деньги дали…
— Тамара Викторовна, — перебил ее Павел. Он сам удивился своей твердости. — Давайте посчитаем. Вы дали два миллиона. Квартира стоит семь (без ремонта). Плюс проценты банку. Итого, полная стоимость — миллионов двенадцать. Ваш вклад — одна шестая. Почему вся квартира должна принадлежать Марине?
— Потому что мы так решили! — отрезала теща. — И вообще, не в деньгах счастье!
— Согласен, — ответил Павел. — Не в деньгах. А в их количестве и правильном оформлении прав собственности.
Он повесил трубку. Руки у него дрожали, но внутри разливалось странное чувство облегчения. Он впервые за долгое время почувствовал себя не тягловой лошадью, а человеком, имеющим право голоса.
Развязка наступила через три дня. Марина, поняв, что ремонт встал намертво, а жить в бетоне ей не нравится, пришла с предложением.
— Хорошо, — сказала она сухо, не глядя на мужа. — Давай оформим брачный договор. Пропишем, что в случае развода тебе полагается половина выплаченных ипотечных средств и половина стоимости ремонта. Но сама квартира остается на мне до полной выплаты ипотеки.
Это был компромисс. Не идеальный, но уже что-то.
Павел поехал к матери.
— Мам, она согласна на брачный договор. Но доля всё равно не выделяется сразу.
Валентина Ильинична посмотрела на сына поверх очков.
— Паша, это полумеры. Но это лучше, чем ничего. Однако кухню я вам оплачивать не буду.
— Почему? — опешил Павел. — Ты же обещала!
— Я обещала, если будет доля. А так… Пусть Марина покупает кухню. У нее же есть зарплата? Или пусть ее родители добавят. Раз уж квартира её, то и мебель пусть будет её. А ты плати ипотеку и сохраняй все, слышишь, все чеки! Каждый гвоздь, каждый мешок цемента. И договор у нотариуса составьте грамотный, я тебе телефон хорошего юриста дам, Лидии Сергеевны, она акула в этих делах.
Так и порешили. Брачный договор подписали. Марина дулась еще месяц, но потом быт затянул. Кухню в итоге купили самую простую, модульную, в дешевом магазине, потому что родители Марины, узнав о «бунте на корабле», обиделись и финансирование прикрыли.
Павел теперь каждый месяц аккуратно сканировал чеки и складывал их в папку в «облаке». Романтики в этом было мало, зато спал он теперь спокойно.
А Валентина Ильинична, сидя на своей кухне и помешивая ложечкой чай, думала о том, что квартирный вопрос, конечно, людей портит, но хорошая встряска и вовремя поданный калькулятор иногда способны сотворить чудо.
Или хотя бы спасти от полного разорения.
— Барсик, — сказала она коту, который терся об ее ноги. — Ты единственный в этом доме, кто живет бесплатно и не качает права. Вот за это я тебя и люблю. Ну и за то, что ты не требуешь переписать на тебя мою двушку.
Кот муркнул. Он знал, что квартира и так фактически его, просто люди любят тешить себя иллюзиями владения. Но это была уже совсем другая история.