Любовь Ивановна стояла в прихожей и смотрела на ботинки сорок пятого размера. Они стояли нагло, разлаписто, занимая половину коврика, на котором раньше скромно ютились её домашние тапочки и ботинки мужа. От ботинок исходил тяжелый дух, напоминающий о казарме, плацкартном вагоне и безысходности одновременно.
— Две недели, — тихо сказала Люба вешалке с куртками. — Идет четырнадцатый день оккупации.
Из кухни доносилось бодрое чавканье и звон ложки о фаянс. Звуки были такими уверенными, хозяйскими, что Любе захотелось проверить паспорт: может, она уже тут не прописана? Может, квартира перешла в собственность некоего Виталика по праву сильного желудка?
Она вздохнула, поправила сумку с продуктами, которая оттягивала плечо, и шагнула в кухню.
Картина маслом: за столом сидел Виталий, армейский друг её мужа Игоря. Перед ним стояла самая большая салатница, которую Люба обычно доставала только на Новый год под оливье. Сейчас в ней плескались остатки вчерашнего борща. Того самого, пятилитрового, который Люба с любовью варила накануне вечером, рассчитывая, что семье хватит до среды. Сегодня был вторник. Кастрюля на плите сияла девственной пустотой.
— О, Любаша! С работы? — Виталий оторвался от миски, утирая рот куском хлеба. Лицо у него было лоснящееся, довольное, как у кота, который добрался до банки со сметаной. — А я тут хозяйничаю помаленьку. Борщец у тебя — во! Знатный. Только мяса маловато, я люблю, чтоб ложка стояла, а тут так, диетический вариант. Но ничего, под сметанку пошло.
Люба медленно поставила пакет на пол. В пакете лежали: десяток яиц (по акции), пакет молока, батон и пачка чая. Всё это стоило столько, что хотелось плакать. А Виталик только что, за один присест, уничтожил стратегический запас семьи на три дня.
— Виталий, — голос у Любы был ровный, как кардиограмма покойника. — А Игорь где?
— Так в гараж побежал, — махнул рукой гость, зачерпывая хлебом остатки бульона. — У меня ж глушитель на "Ласточке" прогорел, вот они с Игорюхой и пошли думать, как приварить. А я, знаешь, проголодался, пока ждал. У нас режим, война войной, а обед по расписанию.
Люба прошла к плите, открыла крышку кастрюли. Пусто. Даже лавровый лист не оставили.
— Виталик, а ты не лопнешь? — вежливо поинтересовалась она. — Там было четыре литра.
— Да брось ты, Любань, — отмахнулся он, наливая себе чай. Её чай, тот самый, с бергамотом, который она берегла для утренних минут тишины. — Мужику сила нужна. Я ж сейчас в стрессе, организм требует калорий. С женой-то, сам знаешь, развод, нервы...
История про развод звучала в этой квартире уже две недели. Виталий, "жертва матриархата", приехал к другу перекантоваться "денек-другой", пока не найдет квартиру. С собой он привез один потрепанный чемодан, три рубашки и аппетит, достойный небольшой роты солдат.
Любовь Ивановна была женщиной терпеливой. Она работала в логистике тридцать лет, умела разруливать поставки грузов на Сахалин в шторм и договариваться с водителями, которые забывали накладные. Но Виталий был стихией, неподвластной логике.
Он не покупал продукты. Вообще. Принципиально. Его вклад в хозяйство ограничивался фразами: "А что, колбаски нет?", "Хлебушек черствый, Любаш" и "Майонез закончился, надо бы взять". При этом он не работал, целыми днями лежал на диване в гостиной, смотрел телевизор на такой громкости, что соседи, наверное, выучили наизусть все диалоги из сериалов про ментов.
Вечером пришел Игорь. Муж выглядел виноватым. Он вообще последние две недели ходил по квартире бочком, стараясь не встречаться с женой взглядом.
— Любаш, ужин есть? — робко спросил он, заглядывая в кухню.
Люба сидела за столом и пила пустой кипяток.
— Ужина нет, — ответила она спокойно. — Ужин съел твой боевой товарищ. Весь. Вместе с кастрюлей почти.
— Ну Люб... — заныл Игорь, садясь на табуретку. — Ну не начинай. Человеку плохо. Его Людка из дома выгнала, он сейчас в депрессии.
— В депрессии люди есть не могут, Игорь, — отчеканила Люба. — А этот метёт всё, что не прибито. Вчера он сожрал полкило сыра. Просто так, без хлеба, ломтями. Я этот сыр на запеканку брала! Позавчера ушли котлеты. Сегодня борщ. Ты видел цены в магазинах? Мы с тобой не олигархи, Игорек. У нас ипотека за квартиру сына и твои зубы в рассрочку.
— Я поговорю с ним, — буркнул Игорь. — Скажу, чтоб скромнее был.
— Ты это говоришь пятый день, — Люба встала. — Знаешь что? Завтра я не буду готовить. Вообще. Посмотрим, как он своей депрессией питаться будет.
Эксперимент провалился с треском. На следующий день Люба, вернувшись с работы, обнаружила, что Виталий нашел в морозилке пельмени. Те самые, "на черный день", ручной лепки, дорогие.
— О, хозяюшка! — встретил её Виталий, лежа на диване. Пузо его возвышалось над ремнем, как могильный холм. — А я смотрю — готового нет ничего, думаю, дай пельмешков сварю. Ты в следующий раз бери другие, эти развариваются быстро, тесто клёклое.
У Любы дернулся глаз.
— Виталик, — сказала она ласково. — А ты не пробовал сходить в магазин? Там, знаешь, продукты продают. За деньги.
Виталий удивился так искренне, будто она предложила ему слетать на Марс.
— Так у меня ж карта заблокирована, Любаш. Людка, стерва, всё перекрыла. Я ж гол как сокол. Вот работу найду, тогда сочтемся! Я ж не нахлебник какой.
"Не нахлебник", — мысленно повторила Люба. — "Ты саранча обыкновенная, подвид диванный".
Вечером она устроила мужу допрос в спальне, шепотом, чтобы не тревожить "страдальца" за стенкой, который уже выводил носом рулады.
— Сколько это будет продолжаться?
— Он ищет жилье, Люба, — шипел Игорь. — Цены конские, риелторы звери. Потерпи. Друг всё-таки. Он меня в девяносто пятом из болота вытащил, когда мы на охоте застряли.
— Если он будет здесь жить еще неделю, в болоте окажемся мы. В долговом. Ты видел счет за воду? Он моется по сорок минут два раза в день! У нас счетчики крутятся, как вентилятор на жаре.
Игорь только вздыхал и натягивал одеяло на голову.
Развязка наступила в пятницу. Люба получила премию. Небольшую, но приятную. Ей захотелось праздника. Простого человеческого праздника — вкусной еды, которую никто не слопает до её прихода.
Она зашла в магазин деликатесов. Купила триста граммов сыровяленой колбасы, пахнущей дымком и специями. Взяла баночку оливок, хорошего твердого сыра и багет. "Устрою себе вечер аристократа, — мечтала она. — Сяду на кухне, закроюсь, налью бокал вина и буду смаковать".
Придя домой, она спрятала пакет в своей комнате, в шкафу, под свитеры. Береженого бог бережет, а от Виталика и бог не всегда спасет.
На кухне никого не было. Игорь еще не пришел, а Виталий, судя по тишине, спал или ушел "искать себя". Люба быстро приготовила макароны по-флотски — дешево и сердито. Оставила сковородку на плите. Это — для мужчин.
Она переоделась, приняла душ (быстро, экономя воду назло Виталику) и предвкушала свой пир. Но тут позвонила сестра, и Люба заболталась на полчаса.
Когда она вышла из спальни, на кухне горел свет. Виталий сидел за столом. Перед ним стояла пустая сковородка из-под макарон. Но это было не главное.
В центре стола лежала обертка. Знакомая, глянцевая, дорогая обертка от её сыровяленой колбасы.
Виталий дожевывал последний кусок, смачно причмокивая. Рядом стояла початая бутылка вина, которую Люба хранила с 8 марта.
— О, Любаш! — радостно воскликнул он. — А я смотрю — ты в шкафу нычку сделала. Ну, думаю, сюрприз для гостя! Колбаска — огонь, настоящая, не соя какая-то. Уважаю. А винцо кисловато, надо было полусладкое брать.
Люба застыла в дверях. Время замедлилось. Она слышала, как тикают часы на стене, как гудит холодильник, как переваривается её премия в желудке этого человека.
Это была не колбаса. Это было личное оскорбление. Это было вторжение на территорию её маленького счастья. Он не просто съел еду — он сожрал её право на отдых, на уважение, на личное пространство. Он залез в её шкаф. В её белье.
Внутри у Любы что-то щелкнуло. Спокойно так, без истерики. Словно перегорел предохранитель, отвечающий за вежливость и гостеприимство.
— Виталий, — сказала она очень тихо.
— А? — он потянулся за зубочисткой.
— Встань.
— Чего? — не понял он.
— Встань и выйди в коридор. Сейчас.
В её голосе было столько металла, что Виталий, несмотря на свою толстокожесть, почувствовал неладное. Он медленно поднялся.
— Люба, ты чего? Ну съел и съел, подумаешь, делов-то... Куплю я тебе потом эту колбасу, с первой получки...
— Вон, — сказала Люба.
Она развернулась и пошла в гостиную, где стоял его чемодан. Раскрытый, с ворохом грязных носков и футболок. Люба не стала ничего складывать аккуратно. Она просто захлопнула крышку, защемляя рукав какой-то рубашки, и застегнула молнию.
Рванула ручку. Чемодан был тяжелый, но злость придала сил. Она выволокла его в коридор.
Виталий стоял с открытым ртом.
— Ты чего творишь? Игорь придет, я ему скажу...
— Ты ему ничего не скажешь, — Люба открыла входную дверь и пинком выставила чемодан на лестничную клетку. — Потому что тебя здесь не будет.
— Да куда я пойду?! Ночь на дворе!
— В гостиницу. В хостел. На вокзал. К Людке под дверь выть. Мне всё равно. Кормушка закрылась. Санаторий обанкротился.
Виталий попытался включить обаяние, смешанное с наездом:
— Слышь, мать, ты берега не путай. Я гость. Я друг семьи. Ты не имеешь права...
— Я хозяйка этой квартиры, — Люба шагнула к нему. В руке у неё была сковородка. Она сама не заметила, как схватила её. Тяжелую, чугунную, старую. — У тебя есть ровно одна минута, чтобы надеть свои ласты сорок пятого размера и исчезнуть. Иначе я вызову полицию и скажу, что ты украл мои деньги. А они у меня лежали рядом с колбасой.
Виталий посмотрел на сковородку. Потом на Любу. В её глазах он увидел то самое, что заставляет армии отступать, а империи рушиться — ярость женщины, у которой отняли покой и колбасу.
Он молча, суетливо начал натягивать ботинки. Шнурки путались. Он сопел.
— Не по-людски это, — бурчал он. — Выгонять человека на улицу...
— Жрать чужую жизнь не по-людски, — отрезала Люба. — Вон!
Как только он переступил порог, Люба захлопнула дверь. Лязгнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
Она прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле.
Через десять минут в замке заскрежетал ключ. Это пришел Игорь. Дверь не открывалась из-за задвижки.
— Люба? — раздался голос мужа. — Ты чего закрылась? Там Виталька на лестнице сидит, на чемодане, злой как собака. Говорит, ты его выгнала. Пусти, давай поговорим.
Люба встала. Поправила прическу. Подошла к двери, но открывать не стала.
— Игорь, — сказала она через дверь. — У тебя есть выбор. Или ты сейчас идешь с Виталькой "искать себя", жить в гараже, варить кашу из топора и наслаждаться мужской дружбой. Или ты заходишь домой один. Один, Игорь. И Виталик сюда больше не заходит. Никогда. Даже водички попить.
За дверью повисла тишина. Слышно было, как Виталий что-то бубнит, жалуется.
— Ну Люб... ну неудобно же...
— Мне тоже неудобно, Игорь. Мне неудобно прятать еду в собственном доме. Решай. Я считаю до трех. Один.
Тишина.
— Два.
Послышался шорох, потом голос Игоря, какой-то виноватый, но твердый:
— Виталь, слышь... Ну ты это... перегнул палку. Реально. Давай я тебе такси вызову до вокзала. Или к матери своей езжай. Не могу я...
— Подкаблучник! — рявкнул голос Виталия. — Тряпка! Друга променял на бабу!
— Иди, Виталь. Просто иди.
Послышался звук удаляющихся шагов, грохот колесиков чемодана по плитке подъезда. Лифт гуднул и уехал.
Люба открыла задвижку.
Игорь вошел, не поднимая глаз. Он выглядел постаревшим и очень усталым.
— Ушел, — сказал он, снимая куртку.
— Хорошо, — кивнула Люба. — Руки мой. Ужинать будем.
Она пошла на кухню. Макарон не было. Колбасы не было. Но в холодильнике еще оставались два яйца и немного того самого сыра, который она успела спасти из пакета в комнате.
Она сделала омлет. Простой омлет с сыром. Разделила его пополам.
Они ели молча. На кухне было тихо. Не работал телевизор, никто не чавкал, не пахло чужими носками. Пахло только омлетом и спокойствием.
— Прости, — тихо сказал Игорь, ковыряя вилкой тарелку. — Я просто не знал, как ему сказать. Он же давил на жалость.
— Жалость, Игорек, это дорогое удовольствие, — вздохнула Люба, наливая себе чай. — А мы пока столько не зарабатываем.
Она откусила кусочек хлеба. Вкусно. Как же вкусно есть в тишине своего дома, зная, что завтра утром никто не сожрет твой йогурт.
— Кстати, — Люба посмотрела на мужа с легкой усмешкой. — Замок надо сменить. А то вдруг у твоего друга память плохая, забудет, что здесь больше не подают.
Игорь кивнул.
— Завтра сменю. С утра.
За окном шумел ночной город, где-то ехали машины, кто-то ругался, кто-то мирился. А в квартире номер 46 восстановился конституционный порядок. И Люба знала: теперь всё будет нормально. До следующего приезда родственников, конечно, но это уже совсем другая история...