— Правее держи! Ну куда ты в этот ряд лезешь, не видишь — там фура? Господи, мамА, ты водишь как… как моя первая учительница рисования. Вслепую и по интуиции!
Голос зятя, Толика, доносился с заднего сиденья и вибрировал где-то в районе Надиного затылка, вызывая острое желание включить музыку погромче. Но музыку включать было нельзя — у сестры Ларисы от громких звуков «поднималось давление» и «скакала мигрень», хотя, судя по тому, с каким аппетитом она только что уничтожила пачку чипсов, давление у нее было как у космонавта перед стартом.
Надежда стиснула руль. Оплетка из экокожи приятно холодила ладони. Её «Крета», купленная три года назад на кровно заработанные, выстраданные и отложенные с премий деньги, сегодня напоминала не уютную капсулу свободы, а переполненную маршрутку в час пик.
— Толя, я за рулем двадцать лет, — спокойно, стараясь не повышать голос, заметила Надя, глядя в зеркало заднего вида. — Может, ты помолчишь и дашь мне следить за дорогой?
— Я ж как лучше хочу! — обиженно фыркнул Толик, шурша пакетом с сухариками. — Ты ж баба… то есть женщина. У вас периферийное зрение другое. Вы на витрины смотрите, а не на знаки.
— Толя, какие витрины? Мы на трассе М-4, вокруг одни поля и заправки, — вздохнула Надя.
— Ну, вот я и говорю — пропустила заправку! А там бензин на тридцать копеек дешевле был! Транжира ты, Надька. Деньги ляжку жгут?
Надежда промолчала. «Кухонная философия» Толика была ей известна до последней запятой. Толик был «свободным художником» — то есть безработным с амбициями олигарха. Он уже пятый год «искал себя», периодически ввязываясь в сомнительные авантюры вроде перепродажи китайских массажеров или разведения породистых улиток на балконе. Улитки сдохли, массажеры сломались, а Толик остался лежать на диване, рассуждая о геополитике и о том, как несправедлив этот мир к талантам.
Лариса, младшая сестра, сидела рядом на пассажирском кресле и красила губы, опасно балансируя тюбиком помады на каждой кочке.
— Надь, ну правда, чего ты дергаешь? — протянула она, чмокнув губами. — У меня уже вестибулярный аппарат бунтует. И вообще, мы так до вечера не доедем. Мама уже три раза звонила, спрашивала, где мы. Котлеты стынут.
— Котлеты… — мечтательно протянул Толик. — Тещины котлеты — это вещь. Не то что у нас в столовой, одна соя и хлеб.
Надя только хмыкнула про себя. «Столовой» Толик называл их домашнюю кухню, где Лариса героически варила макароны по акции и жарила куриные "запчасти", купленные по желтым ценникам.
История этой поездки была проста, как три копейки. Мама, живущая в деревне за сто километров от города, решила собрать семейный совет по поводу ремонта крыши. А заодно — «покушать свеженького, с грядки». Надя, как единственная в семье обладательница колес (у Толика права отобрали пять лет назад за любовь к пиву, а машину они продали за долги), была назначена главным извозчиком.
— Заедем в «Ленту»? — вдруг оживилась Лариса, увидев знакомую вывеску. — Нам надо гостинцев купить. Не с пустыми же руками к матери.
Надя молча включила поворотник. Ей тоже нужно было купить воды и, возможно, чего-то успокоительного. Валерьянки, например. Или сразу коньяка, но за рулем нельзя.
В гипермаркете Лариса с Толиком преобразились. Они порхали между рядами, как бабочки, только вместо нектара собирали в тележку всё, что плохо лежало и дорого стоило.
— О, сервелат финский! Возьмем палочку, Толик любит бутербродики утром, — ворковала Лариса, кидая колбасу в тележку.
— А вот пивко немецкое, по скидке, всего двести рублей банка! — радовался Толик. — Надь, ты же не против, если я парочку возьму? Стресс снять после твоей езды.
Надя катила тележку, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Она работала начальником отдела логистики. Её день был расписан по минутам, каждая копейка в её бюджете имела назначение: кредит за дачу (свою, личную), ТО машины, стоматолог, отпуск. Она не была жадной, нет. Она была рациональной.
А этот карнавал щедрости за чужой счет начинал утомлять.
— Ларис, а у вас деньги-то есть? — осторожно спросила Надя, когда тележка наполнилась сырами, дорогими конфетами в коробках («Маме приятно будет!») и какой-то элитной нарезкой рыбы.
Лариса округлила глаза, подведенные карандашом так густо, что напоминала панду в период брачных игр.
— Надь, ну ты чего? У Толика заказ только на следующей неделе оплачивают. А у меня зарплата пятого числа. Мы тебе переведем! Честное пионерское. Ты же знаешь, мы всегда отдаем.
Надя знала. Знала, что «всегда» в их случае означает «никогда». Долг за прошлый Новый год (икра, шампанское, фейерверки) так и висел в воздухе, как запах несвежего белья.
— Ладно, — процедила Надя. — Но алкоголь я оплачивать не буду.
— Ну начинается! — взвыл Толик. — Что за дискриминация рабочего класса? Жалко двести рублей родному человеку? Я ж тебе на даче помогать буду! Грядки копать!
Надя вспомнила, как в прошлый раз Толик «копал грядки». Он полчаса постоял с лопатой, потом пожаловался на радикулит, лег в гамак и три часа рассказывал соседу через забор, как правильно управлять государством.
В итоге на кассе Надя молча приложила карту. Чек вылез длинный, как шлейф свадебного платья. Пять тысяч семьсот рублей. Толик деловито паковал продукты в пакеты, насвистывая «Владимирский централ».
Обратная дорога — это отдельный вид испытания. Но сейчас они ехали туда. Дождь усилился. Дворники метались по стеклу, пытаясь смыть серую дорожную жижу.
В салоне пахло смесью дешевого одеколона Толика (кажется, «Шипр» или что-то из той же оперы, резкое, как удар под дых) и копченой колбасой, которую зять решил «дегустировать» прямо в машине.
— Толя, не кроши! — не выдержала Надя. — Я только вчера салон пылесосила.
— Да ладно тебе, Надька, будь проще! Машина — это кусок железа, — философски заметил Толик, отправляя в рот кусок сервелата. — Вещи должны служить нам, а не мы вещам. Вот у тебя культ потребления. Трясешься над этой жестянкой. А жизнь проходит!
— Моя жестянка стоит два миллиона, Толя. И я за нее платила сама. А ты крошишь жирную колбасу на сиденье.
— Ой, всё, завелась! — махнула рукой Лариса. — Толик, убери колбасу, а то она нас сейчас высадит, ха-ха-ха.
Шутка повисла в воздухе. Надя не смеялась. Она смотрела на дорогу, где начиналась пробка из-за ремонта моста. Красные огни впереди сливались в одну бесконечную гирлянду.
Полчаса они ползли со скоростью черепахи. Толик изнывал.
— Ну чего мы стоим? Вон, смотри, по обочине все едут! Давай, руль вправо и погнали! У тебя ж кроссовер типа, высокий.
— Я не езжу по обочинам, — отрезала Надя. — Это хамство. И пыль людям в окна.
— Хамство — это то, что мы тут стоим, пока нормальные пацаны едут! — возмутился Толик. — Ты просто водить не умеешь. Боишься. Женская трусость это, а не принципы. Вот была б у меня тачка… Я б уже давно у тещи борщ хлебал.
— Толь, ну правда, — поддакнула Лариса, которой стало скучно. — Ну объедь ты их! Смотри, вон даже «Ока» проскочила. А мы на такой машине тащимся. Стыдно даже.
Надя почувствовала, как в груди закипает тот самый чайник, который свистит перед взрывом.
— Стыдно, Лариса, — это когда здоровый мужик у жены на шее сидит и у золовки пиво клянчит, — тихо сказала Надя.
В машине повисла тишина. Глухая, ватная.
— Ты на что намекаешь? — голос Толика изменился. Из расслабленно-хамоватого он стал обиженно-агрессивным. — Ты меня куском хлеба попрекаешь? Я, между прочим, в творческом поиске! У меня проекты!
— Проекты у тебя в танчиках на компьютере, — парировала Надя, не отрывая взгляда от бампера впереди ползущего «Соляриса». — А хлеб, Толя, ты сейчас ешь мой. И колбасу мою.
— Ах вот ты как заговорила! — взвизгнула Лариса. — Родную сестру попрекаешь! Мы к маме едем, общее дело делаем, а ты… Мещанка ты, Надька! Сухарь! Тебе железка дороже людей!
— Да она просто мужика нормального не нашла, вот и бесится! — злобно выплюнул Толик. — Недотра… кхм, недолюбленная! Вот и срывается на нас, на самых близких. Водить не умеет, готовить не умеет, только деньги считать и умеет.
— Останови, — скомандовал Толик вдруг, решив сыграть в гордого рыцаря. — Я сейчас сам поведу. Ты устала, у тебя истерика. Вылезай, дай профессионалу руль.
— Что? — Надя даже моргнула.
— Что слышала! Останови, говорю! Я поведу, а ты сядь назад, успокойся. Нечего нас гробить своим тормознутым вождением.
Это было настолько нагло, что даже смешно. Толик, без прав, без страховки, хотел сесть за руль её машины?
Надя включила правый поворотник и плавно съехала на широкую асфальтированную обочину возле автобусной остановки.
— Ну наконец-то! — Толик уже схватился за ручку двери. — Давно бы так. Сейчас я покажу мастер-класс.
Надя поставила коробку передач на «паркинг», отстегнула ремень и повернулась к пассажирам. Лицо у нее было спокойное, даже чуть-чуть улыбающееся. Такое лицо бывает у хирурга, который собирается ампутировать гангренозную конечность — жалко, конечно, но для жизни пациента необходимо.
— Выходим, — сказала она.
— Чего? — Толик замер с открытой дверью. — В смысле выходим? Ты меняться будешь или нет?
— В смысле — выметайтесь из моей машины. Оба. Вместе с пакетами, — голос Нади звучал мягко, но в нем лязгала сталь.
— Надь, ты ду… ты больная? — Лариса перестала красить губы. — Дождь на улице! До деревни еще сорок километров!
— Это моя машина, — четко, разделяя слова, произнесла Надя. — Купленная на мои деньги. Обслуженная на мои деньги. Заправленная на мои деньги. Не нравится, как я вожу? Не нравится мой «культ потребления»? Не нравится, что я «сухарь»? Выходите и идите пешком. Или на автобусе. Вон расписание висит.
— Да ты не посмеешь! — взвизгнула Лариса. — Маме позвоню! Скажу, что ты нас бросила в лесу!
— Звони. И скажи, что Толик меня оскорблял, а ты поддакивала. И что я не такси «Комфорт плюс» для халявщиков.
Толик попытался взять на испуг:
— Да кому ты нужна со своей колымагой! Да если я выйду, я к тебе больше ни ногой! Ты для меня не родственница больше!
— Отличное предложение, — кивнула Надя. — Я его принимаю. Вон!
Она нажала кнопку блокировки дверей, потом разблокировала их снова, демонстративно глядя на Толика.
Он вывалился из машины, красный, как переспелый помидор, бормоча проклятия. Лариса, поняв, что шутки кончились и сестра действительно поехала кукухой (в хорошем смысле слова), схватила свою сумку.
— Пакеты заберите! — крикнула Надя. — Я вашу колбасу есть не собираюсь, подавлюсь еще от жадности.
Толик выхватил с заднего сиденья пакеты с продуктами.
— Подавись своим бензином! — крикнул он, хлопнув дверью так, что «Крета» качнулась.
Надя заблокировала двери. Опустила стекло на два сантиметра.
На улице, под моросящим дождем, стояли две фигуры. Толик в спортивных штанах с отвисшими коленками и Лариса в модной курточке, которая уже начала промокать. Они выглядели растерянными и нелепыми, как дети, которых выгнали с урока за плохое поведение.
— Автобус через двадцать минут, — сообщила Надя, глянув на табло остановки. — Как раз успеете сервелат доесть.
Она нажала на газ. Машина плавно тронулась, набирая скорость.
В салоне стало тихо. Невероятно, благословенно тихо. Исчез запах дешевого табака (от куртки Толика) и навязчивая болтовня. Надя открыла окно пошире, впуская свежий, влажный воздух с запахом мокрого асфальта и сосен.
Она включила свою любимую музыку — старый добрый рок, который Толик называл «долбежкой». Гитара Гэри Мура заплакала блюзом.
Надя ехала и улыбалась. Она вдруг поняла, что в багажнике остались дорогие конфеты и хороший чай, которые были куплены для мамы, но лежали в отдельном пакете. И что она сейчас приедет к матери одна. Спокойная. Без нервотрепки.
— Ну что, мама, — сказала она вслух, обращаясь к невидимому собеседнику. — Придется тебе сегодня слушать только одну версию событий. Мою.
Телефон на соседнем сиденье начал вибрировать. На экране высветилось: «Лариса».
Надя протянула руку и нажала кнопку «Без звука».
Впереди была свободная полоса, дождь заканчивался, а где-то там, за тучами, пробивалось солнце. Машина шла мягко, послушно отзываясь на каждое движение руля. Это была её машина. И это была её жизнь. И, кажется, она наконец-то научилась управлять и тем, и другим.