Часть 1: Легенда о Чёрном Омуте
В стороне от стойбищ, куда даже ветер доходит усталым шёпотом, лежало Серое Озеро. Не то чтобы большое, но глубокое — бездонное, как злое слово. Рыбаки обходили его стороной: сети рвались здесь о невидимые зубы, улов уходил сквозь ячеи, будто его и не было. И детям, и взрослым было ведомо: озеро это не пустое. В тинистых владениях своих, под чёрным зеркалом вод, жил Эдьэ. Хозяин. Старый, как сама тундра, капризный и обидчивый, как первый осенний лед.
Он не был злым по природе своей. Скорее — ворчливым одиноким дедом, забывшим язык солнца. Но у него был сын. Не плоть и кровь, а дух — живое отражение, игра света на водной глади. Лунная дорожка, что стелется от берега к глубине, тот самый серебряный путь, что манит и обманывает, — это был он. Дух-шалун, дитя тишины и отсветов.
И была у сына Эдьэ любимая игрушка: раковина, в которую он ловил и дробил лунный свет, превращая его в тысячу влажных искр. Однажды, заигравшись, он уронил её. Не просто в воду — в самое жерло чёрного омута, в ту узкую щель под подводной скалой, где царила вечная ночь. Ни сиянием своим, ни шепотом не мог он достать сокровище. Затосковал. И тоска его, тонкая и острая, как рыбья кость, пронзила всё озеро.
Эдьэ загоревал. Горе его было тяжёлым, илистым. Вода в озере почернела окончательно, став густой, как чернила. Рыба ушла на самые недосягаемые глубины, испуганная холодной скорбью хозяина. Озеро замолкло. Умолк и смех лунной дорожки. А в стойбище людей, что жило охотой и ловом, пришла тощая беда — голод.
Тогда-то и встал пред родом Айана, лучшим ныряльщиком во всём краю, жёсткий выбор: смотреть, как чахнут дети, или бросить вызов самому чёрному омуту. Три ночи готовился он, купаясь в дыме горьких трав, три ночи слушал шёпот предков. На четвертую, когда луна висела над озером бледным серпом, он вошёл в воду.
Первый раз нырнул — и вынырнул, задыхаясь, с губами, посиневшими от холода. Второй раз нырнул — и вернулся с пустыми руками, но с глубокими царапинами от невидимого когтя скалы. Тишина вокруг была давящей, водной. Даже лягшки не квакали. Айан сделал последний, третий вдох и рухнул в пучину, как камень.
Он пробивался сквозь толщу чёрной, почти плотной воды. Руками, уже не чувствующими ничего, кроме леденящего онемения, он шарил под скалой, в узкой щели. И там, среди скользкого ила, его пальцы наткнулись не на раковину, а на гладкий, холодный предмет — отполированный временем и водой осколок горного хрусталя, в котором навеки застыл серебряный отблеск луны. Сыновним светом. Сжимая его в окостеневшей ладони, Айан оттолкнулся ото дна последними силами.
Когда он вывалился на берег, кашляя чёрной водой, озеро вздохнуло. И из самой его середины, тихо, без всплеска, поднялась фигура. Старик до пояса, а ниже — клубящаяся, не имеющая формы водяная хмарь. Борода его была из тины и рогоза, в волосах шевелились пиявки, а глаза светилиcь тускло и зелено, как гнилушки в глухую ночь.
Голос Эдьэ донёсся до берега. Он был шершавым, булькающим, словно сквозь толщу ила пробивался.
— Лю-у-уди… — протянул дух. — Дал ты мне назад свет очей моих. За сына.
Айан, дрожа, молчал, чувствуя, как тяжесть взгляда духа давит на него.
— За это — договор, — прошипел Эдьэ. Вода вокруг него заволновалась. — Бери рыбу из владений моих. Корми род. Но не забывай!
Последние слова прозвучали как удар весла по воде.
— Табаку щепоть — чтобы думы мои курились да не застаивались. Нити красные три — чтобы сети мои, что рыбу в глубинах держат, не рвались. И первую рыбину новоловия — мне. Знак доли и уважения. Забыл — и уйдёт рыба в самую глубь, где тебе не достать. Слова мои крепки. Договор — вечен.
И, не дожидаясь ответа, Эдьэ растворился в воде, оставив на поверхности лишь медленно расходящиеся круги. А наутро озеро вновь засеребрилось чешуей. Рыбы было вдоволь. Род Айана был спасен.
С тех самых пор и повелось.