— Только через меня! Слышишь, Витя? Ноги этой девки здесь не будет! — Тамара Павловна шваркнула чашкой об блюдце так, что по клеенке побежала бурая лужица чая. — Я не для того тебе квартиру помогала покупать, чтобы ты сюда притащил отродье своей первой… этой…
Муж сидел, вжав голову в плечи, и ковырял вилкой остывший плов. Типичная страусиная позиция. А я стояла у раковины, сжимая мокрую губку, и смотрела на девчонку в прихожей.
Кате девятнадцать. У нее мокрые насквозь кеды — на улице ноябрьская слякоть, рюкзак с оторванной лямкой и глаза побитой дворняги. Хозяйка съемной комнаты выставила её два часа назад. Сказала: «Внук из армии возвращается, вали куда хочешь». Денег у Кати нет, стипендия смешная, а отец — мой Витя, тайком переводил ей по три тысячи в месяц, чтобы мама не узнала. Мама — это Тамара Павловна, естественно.
— Тамара Павловна, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё тряслось. — Кате некуда идти. На дворе ночь. Это Витина дочь. Ваша внучка.
— У меня одна внучка! От Людочки! — взвизгнула свекровь, поправляя массивную брошь на груди. — А эта… Вся в мать пошла. Нагуляет нам тут, обворует, и ищи свищи. Оля, ты-то куда лезешь? Ты ей никто! Мачеха! Тебе самой в кайф чужую девку обслуживать?
Она попала в больное. Я — мачеха. Мы с Витей семь лет вместе. С Катей отношения были никакие: «здрасьте — до свидания», дежурная шоколадка на Новый год. Она смотрела на меня волчонком, считала, что я заняла место её мамы, хотя они развелись за три года до нашего знакомства.
Но сейчас она стояла у двери, прижимая к груди пакет с какими-то учебниками, и её трясло мелкой дрожью. С волос капало на ламинат.
— Пап, я на пару дней, правда… — голос у неё сел. — Я в общаге договорюсь, там комендантша только в понедельник будет…
— Никаких дней! — Свекровь встала. Она была маленькая, грузная, но энергии в ней хватило бы на небольшую электростанцию. — Витя, скажи ей! Сейчас же пусть уматывает!
Витя поднял на меня глаза. В них была мука. Он любил дочь, я знала. Но маму он боялся до икоты. Этот страх в нём выращивали сорок пять лет.
— Мам, ну куда она сейчас… — промямлил он. — Ночь же.
— Ах, ночь?! Такси вызови! Пусть к матери своей в Сызрань катится! — Тамара Павловна повернулась ко мне, лицо пошло красными пятнами. — А если она останется, я скорую вызову! У меня давление! Сердце! И про дачу забудьте. Перепишу на фонд защиты котиков, так и знайте!
Дача. Шесть соток под Клином с гнилым домиком. Наш вечный поводок. «Не приедешь копать картошку — умру там одна», «Не дашь денег на забор, продам цыганам».
Я посмотрела на Катю. Она уже взялась за ручку двери. Губы у неё побелели.
— Я пойду, пап. Прости.
И тут у меня внутри что-то щелкнуло. Громко, отчетливо. Будто лопнула струна, на которой держалось моё терпение все эти семь лет. Семь лет бесконечных визитов Тамары Павловны без звонка, проверок холодильника («Оля, ты опять колбасу по акции купила, Витеньку травишь?»), советов, как надо гладить трусы, и напоминаний о том, что она дала двести тысяч на первоначальный взнос.
Двести тысяч. Десять лет назад это были деньги. Сейчас — цена хорошего дивана. Мы вернули ей их два года назад. Но «моральный долг», как она говорила, вечен.
Я швырнула губку в раковину. Брызги полетели во все стороны.
— Стоять, — сказала я. Не громко, но Катя замерла. — Катя, разувайся.
— Оля? — Витя поперхнулся воздухом.
— Ольга! Ты что себе позволяешь?! — свекровь набрала в грудь воздуха для сирены.
Я подошла к столу, вытерла руки о полотенце и посмотрела ей прямо в глаза.
— Тамара Павловна, ключи.
Она осеклась, не выдохнув.
— Что?
— Ключи от нашей квартиры. Положите на стол. Сейчас.
— Да ты… Да я… Это квартира моего сына! Я сюда вкладывалась!
— Вы вложили двести тысяч, — отчеканила я. — Мы вам вернули двести пятьдесят. Квартира в ипотеке, платим мы с Витей. Вдвоем. Я работаю на двух ставках не для того, чтобы вы выгоняли из моего дома детей.
— Витя! — взревела она. — Твоя жена меня выгоняет!
Витя молчал. Он смотрел то на меня, то на мать, то на Катю, с которой натекли уже приличные лужи.
— Не надо Витю дергать, — я шагнула к ней ближе. — Вы сейчас кладете ключи, вызываете такси и едете домой. Успокаиваться. А Катя остается. И будет жить здесь столько, сколько нужно. В маленькой комнате.
— Я прокляну! — прошипела она, хватаясь за левую сторону груди. — Ой, плохо… Корвалол!
— Корвалол в аптечке, — я кивнула на верхний шкаф. — А скорую я сейчас вызову. Только учтите, врачи ложные вызовы не любят, а я скажу, как есть: симуляция на фоне скандала.
Она замерла. Глаза у неё были злые, колючие, совершенно ясные. Никакого приступа. Чистый расчет. Она поняла, что привычный сценарий сломался.
— Хорошо, — процедила она ледяным тоном. — Хорошо. Но ноги моей здесь больше не будет. И помощи от меня не ждите. С голоду сдохнете — куска хлеба не дам.
Она полезла в свою необъятную сумку, долго гремела там чем-то, потом швырнула связку ключей на стол. Они звякнули, ударившись о сахарницу.
— Подавитесь.
Одевалась она в коридоре демонстративно медленно, кряхтя и охая. Катя вжалась в стену, стараясь слиться с обоями. Витя так и не встал из-за стола, только закрыл лицо руками.
Когда за свекровью хлопнула дверь, что посыпалась штукатурка, — в кухне повисла тишина.
Я выдохнула. Колени дрожали.
Подошла к Кате.
— Чего встала? Разувайся, говорю. Ботинки мокрые — на тряпку ставь, ламинат вздуется. Есть хочешь? Плов остался, только разогреть надо.
Катя подняла на меня глаза. В них больше не было страха. Было удивление.
— Тетя Оля… спасибо.
— Не «теткай», я не настолько старая. Иди руки мой. Полотенце зеленое не трогай, оно мое, возьми синее на крючке.
— Оль, — подал голос Витя. Он выглядел так, будто его переехал каток. — Мама теперь… Она же нас со свету сживет. Звонить будет, родственникам расскажет…
— Пусть рассказывает, — я достала чистую тарелку. — Вить, у тебя дочь здесь. Живая. А ты про мамины сплетни думаешь. Иди, достань с антресоли постельное белье. И подушку запасную, ту, с гречкой.
Витя тяжко так вздохнул, встал и неловко потрепал Катю по плечу.
— Прости, Катюша. Бабушка, она… ну ты знаешь. Старой закалки.
— Знаю, пап.
Первая неделя была адом. Тамара Павловна держала слово — не приходила. Зато телефон разрывался. Мне звонила золовка из Саратова, троюродная тетка Вити, какие-то забытые кузины. Все спрашивали, правда ли, что я избила пожилую женщину и выгнала её на мороз босиком. Я сначала пыталась объяснять, потом просто перестала брать трубку с незнакомых номеров.
Но сложнее было не это. Сложнее было бытовое.
Жить с чужим взрослым человеком в двухкомнатной хрущевке — то еще удовольствие.
Катя оказалась «совой». Она сидела за ноутом до трех ночи, щелкая клавишами. Утром она спала до обеда, если не было пар, и занимала ванную по сорок минут.
Как-то я пришла с работы — уставшая, злая, отчет не сходился, а в раковине гора посуды. Жирная сковородка, тарелки с засохшей гречкой.
Я ворвалась в её комнату.
— Катя! Мы договаривались! Посуда моется сразу!
Она вздрогнула, сорвала наушники.
— Ой, я забыла… Я реферат писала, сейчас…
— Не сейчас, а сразу! Я не нанималась за тобой убирать. Ты здесь живешь, а не в гостинице. Взяла тарелку — помыла тарелку. Трудно?
Она молча встала и пошла на кухню. Спина прямая, напряженная. Я чувствовала себя мегерой. Той самой злой мачехой.
Вечером я услышала, как она шепчется с кем-то по телефону:
— Да нет, нормально всё. Просто у неё характер такой… Нет, пап не вмешивается. Да ищу я работу, ищу!
Работу она нашла через две недели. В пункте выдачи заказов, в соседнем доме. График два через два, до девяти вечера.
Первую зарплату принесла в начале декабря.
Положила на кухонный стол три тысячи рублей.
— Это что? — спросила я, помешивая суп.
— На коммуналку. И на еду немного. Я посчитала, я много воды трачу.
Я посмотрела на эти купюры. Три бумажки. Для неё — огромные деньги, половина заработка.
— Убери, — буркнула я.
— Нет, возьмите. Я не хочу быть нахлебницей. Бабушка же сказала…
— Мало ли что бабушка сказала. Убери, говорю. Купи себе сапоги нормальные. Твои промокают, я видела, как ты стельки на батарее сушишь.
Она поджала губы.
— Я не возьму обратно. Это принципиально.
Упертая. Вся в нашу породу, хоть и не родная. Витя мягкий, а она — кремень, если прижмет.
— Хорошо, — я взяла деньги. — Тогда будем считать, что это в общий котел. Сегодня твоя очередь в магазин идти. Список на холодильнике. Купишь молоко, хлеб и мандарины. Остальное — в копилку на сапоги. И без возражений.
Она едва улыбнулась.
— Ладно.
Постепенно мы притерлись. Перестали сталкиваться лбами в коридоре. Я привыкла, что мой шампунь исчезает быстрее, но зато по вечерам дома пахнет не только моим ужином, но и какой-то выпечкой — Катя, как выяснилось, умеет печь гениальные слойки из готового теста. Витя ожил. Он перестал прятаться за планшетом, начал что-то обсуждать с дочерью, чинить её старый ноутбук, смеяться.
С Тамарой Павловной мы не общались два месяца. Новый год близился.
Тридцатого декабря, когда мы с Катей резали оливье (она режет кубики идеально ровно, у меня так никогда не получалось), в дверь позвонили.
Витя пошел открывать.
На пороге стояла свекровь. В новой шубе, с огромным пакетом.
— Ну что, живы? — спросила она вместо приветствия, оглядывая коридор так, будто ожидала увидеть руины.
— Живы, мама, проходи, — Витя посторонился, но как-то настороженно.
Она прошла на кухню, не разуваясь, поставила пакет на стол.
— Тут холодец. И рыба заливная. Сами-то небось не сготовите нормально.
Мы с Катей переглянулись. У меня в руках нож, у Кати — банка с горошком.
— Спасибо, Тамара Павловна, — сказала я сухо.
Свекровь скользнула взглядом по Кате.
— А ты что, всё еще здесь? Не выгнали?
Катя выпрямилась.
— Я здесь живу, бабушка. Мы с Леной… то есть с тетей Олей салаты готовим.
— С Леной? — переспросила свекровь, прищурившись. (Она прекрасно знала, что меня зовут Оля, но иногда «путала»).
— С Олей, — поправила Катя твердо. — Хотите попробовать? Горошек вкусный.
Тамара Павловна хмыкнула. Посмотрела на меня, на Катю, на полную миску нарезанной колбасы. Атмосфера была натянутая, как струна, но почему-то больше не страшная. Я вдруг поняла: она больше не хозяйка положения. У неё нет ключей. И нет власти нас запугать.
— Горошек, говоришь? — она стянула перчатку. — Ну давай, сыпь. Только майонеза много не кладите, у Вити печень.
Она не извинилась. И никогда не извинится, я это знаю. Она будет ворчать, критиковать мои шторы и Катин цвет волос. Но она села на табуретку, ту самую, с которой вскакивала два месяца назад, и принялась рассказывать про свои болячки.
А потом, когда Витя разливал чай, Катя вдруг пододвинула к ней вазочку со своими слойками.
— С яблоками. Сама пекла.
Свекровь недоверчиво взяла одну. Откусила. Пожевала.
— Тесто толстовато, — вынесла вердикт. — Но начинки не пожалела. Съедобно.
Витя за моей спиной выдохнул так громко, что задрожала занавеска.
Вечером, когда все улеглись, я зашла на кухню воды попить. Катя сидела там с кружкой какао.
— Спасибо тебе, — сказала она тихо, не оборачиваясь.
— За что? За слойки? Это тебе спасибо, спасла ситуацию.
— Нет. За то, что тогда… не выгнала меня.
Я подошла и обняла её за плечи. Худые, острые плечи.
— Ты же наша, — сказала я просто. — Куда ж тебя отдавать. Семья — это не там, где кровь общая. А там, где ключи не отбирают.
Она прижалась головой к моему животу.
— С наступающим, мам Оль.
— С наступающим. Иди спать, завтра еще селедку под шубой делать.
Я выключила свет. В темноте мигал датчик на холодильнике, а в коридоре стояли в ряд три пары обуви: Витины ботинки, мои сапоги и Катины новые, непромокаемые тимберленды, на которые мы всё-таки скинулись с Витей тайком, добавив к её накоплениям.
Нормально всё будет. Прорвемся.