Лидия Сергеевна стояла в прихожей и чувствовала, как в ней медленно, но верно закипает та самая, знаменитая женская ярость, о которой в приличных книгах пишут «ее глаза метали молнии», а в жизни это выглядит так, будто у тетки просто давление скакнуло. Но давление было в норме, спасибо таблеточкам, которые нынче стоят как хороший кусок говядины. А вот атмосфера в квартире была ненормальной.
Квартира пахла не домом. Не борщом, который Лида планировала сварить, и даже не пылью, которая имеет свойство скапливаться по углам с космической скоростью. Квартира пахла дешевым баром в пятницу вечером: прокисшим пивом, чьими-то душными духами, явно купленными в переходе, и — самое обидное — холодным, застывшим жиром от пиццы.
Лидия Сергеевна аккуратно поставила сумки на пол. В сумках было стратегически важное: куриное филе по акции, пакет картошки (грязной, как совесть чиновника), молоко и батон. Она мечтала снять туфли, которые к вечеру превратились в инструменты средневековой пытки, надеть растоптанные тапки и включить сериал про турецкую любовь, где все красивые и никто не работает.
Но вместо тапок её встретила гора обуви. Это был настоящий Эверест из кроссовок, ботинок и каких-то странных сапог на платформе, о которые можно убиться насмерть, просто взглянув на них.
— Так, — сказала Лида в пустоту. — Значит, заседание клуба юных дарований состоялось.
Из комнаты сына, Виталика, доносился мощный храп. Такой, знаете, богатырский, с присвистом. Виталику двадцать четыре года. Возраст, когда Наполеон уже Тулон брал, а Виталик брал только кредитку матери, чтобы оплатить подписку на онлайн-кинотеатр. Он искал себя. Поиски затянулись, процесс шел вяло, зато социальная жизнь била ключом. Гаечным. И прямо по голове Лидии Сергеевне.
Она перешагнула через чьи-то кеды сорок пятого размера и прошла в гостиную.
Картина маслом «Утро стрелецкой казни». На столе, который Лида полировала специальным воском (триста рублей флакон, между прочим), красовались круги от мокрых стаканов. Коробки из-под пиццы были сложены в покосившуюся Пизанскую башню. На ковре — том самом, бежевом, который она чистила два раза в год с маниакальным упорством, — валялся ломтик колбасы. Колбаса была хорошая, сырокопченая. Лида такую покупает только на Новый год. Видимо, Виталик решил, что приезд друзей — праздник похлеще смены года.
В углу сиротливо жалась пустая бутылка из-под виски. Лида прищурилась. Это был тот самый виски, который ей подарили коллеги на юбилей три года назад. «На особый случай», — подумала тогда она. Видимо, случай настал вчера, пока она была на сутках у сестры, помогая той клеить обои.
— Виталий! — голос Лиды прозвучал не громко, но с той интонацией, от которой у котов шерсть встает дыбом, а тараканы пишут завещание.
Храп прекратился. Послышалось ворчание, скрип дивана, и в дверном проеме показалось тело. Виталик был в трусах с веселыми уточками и в футболке, которая знала лучшие времена еще в школе. Лицо у него было такое, будто его только что сняли с креста, но забыли предупредить, что воскрешение откладывается.
— Ма-а-ам, ну чего ты орешь? — простонал он, щурясь от дневного света. — Голова раскалывается. Дай цитрамончику, а?
— Цитрамончику? — переспросила Лида, осматривая сына с ног до головы. — А может, тебе еще рассолу с ложечки подать? Или массаж стоп сделать?
— Не начинай, — отмахнулся Виталик, пробираясь на кухню мимо матери. Он шел к холодильнику с грацией зомби, почуявшего мозги. — Посидели немного с ребятами. День рождения у Лехи был, забыла?
— У Лехи день рождения был в апреле, — холодно заметила Лида. — Сейчас октябрь, Виталик. Если Леха не королева Елизавета, у него не может быть дня рождения два раза в год.
— Ну, значит, по поводу новой работы проставлялся. Или увольнения. Какая разница? — Виталик открыл холодильник, долго смотрел внутрь, понял, что там только ингредиенты, а не готовая еда, и разочарованно захлопнул дверцу. — Ма, есть че поесть? Супчика бы.
Лида почувствовала, как внутри лопнула та самая струна, на которой держится всё материнское терпение. Она обвела рукой гостиную:
— Вот, кушай. Колбаса на ковре. Чипсы вон в кресле рассыпаны. Можешь даже с пола лизнуть, там, кажется, пиво пролито.
— Ой, ну грязно, да, — поморщился Виталик, наконец-то заметив окружающий пейзаж. — Ща я очухаюсь, потом приберусь. Или ты начни, а я подхвачу. Ты же знаешь, у меня от наклонов сейчас голова лопнет. Да и ты лучше знаешь, куда там эти твои вазочки ставить.
Он почесал живот и зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул.
— Ты начни, — повторила Лида медленно. — А я подхвачу. Интересное кино.
Она вспомнила, как вчера, стоя на стремянке у сестры, мечтала о тишине. О том, как придет домой, заварит чай с чабрецом и просто будет смотреть в стену. А теперь ей предлагали вторую смену. Бесплатную. В качестве бонуса — возможность отскребать присохший сыр от тарелок.
— Виталик, — сказала она очень спокойно. — А кто платил за этот банкет?
— Да скинулись мы, — буркнул сын, наливая воду из фильтра прямо в грязную кружку, стоявшую на столе.
— А за квартиру кто платит? За свет, который горел тут всю ночь, судя по счетчику? За воду, которой вы, похоже, пытались смыть грехи молодости, но не вышло?
— Ну началось, — закатил глаза Виталик. — Ты опять про деньги. Я же сказал: устроюсь на нормальную работу — все отдам. Что ты мне этими копейками тычешь?
— Копейками? — Лида усмехнулась. — Пять тысяч коммуналка, Виталик. Плюс еда. Плюс интернет, в котором ты сидишь сутками. Это для тебя копейки, потому что ты их не зарабатываешь. А для меня это ползарплаты.
— Мам, мне плохо, давай без лекций. Реально тошнит.
— Тошнит тебя от паленой водки, сынок. А меня тошнит от твоего свинства.
Лида прошла в ванную. Там тоже было на что посмотреть. Полотенце для лица валялось на полу, раковина была в каких-то седых разводах (пепел?), а зеркало забрызгано зубной пастой, словно кто-то чистил зубы в припадке экстаза.
Она вернулась в коридор, достала из шкафа ведро, швырнула в него тряпку. Грохот получился знатный. Виталик вздрогнул.
— На, — она пнула ведро в сторону сына. Оно проехало по ламинату и ударилось о его ногу.
— Ты чего? — он уставился на ведро как на инопланетный артефакт.
— Это ведро, Виталий. В нем вода. Рядом тряпка. А вон там, в углу, стоит пылесос. Инструкция к нему не нужна, там всего одна кнопка, даже с твоим гуманитарным складом ума разберешься.
— Мам, ты серьезно? Я же сказал — потом. Я сейчас сдохну.
— Умирать будешь чистым, — отрезала Лида. — Я не нанималась. Я работаю пять дней в неделю. Я содержу этот дом. Я готовлю. Но я не буду убирать за твоими друзьями, которые даже обувь ровно поставить не могут.
— Ну ты и завелась, — обиженно протянул Виталик. — Сложно, что ли? Тебе делов на полчаса, а мне тут полдня корячиться. Ты же женщина, у тебя это... в крови. Уют создавать.
Вот тут Лиду прорвало окончательно. Но не криком, а ледяным спокойствием.
— В крови, говоришь? Генетическая мутация, значит? Хромосома с тряпкой? Нет, дорогой мой. Уюта мне хочется, это правда. Но уют — это когда чисто, тихо и никто не считает меня бесплатной прислугой.
Она демонстративно сняла плащ, повесила его в шкаф. Затем разулась, аккуратно поставив свои туфли рядом с гигантскими кроссовками какого-то йети. Взяла пакет с продуктами и унесла его на кухню.
Виталик наблюдал за ней с надеждой.
— Ну ма-а-ам, давай ты сейчас быстренько приберешь, а я тебе потом... ну, не знаю, в магазин схожу?
Лида вышла из кухни. В руках у неё был бутерброд с сыром (себе) и чашка чая (себе).
— Нет, — сказала она. — Сделка невыгодная. В магазин я уже сходила. А ты сейчас берешь тряпку и моешь пол. Собираешь бутылки. Выносишь мусор. Пылесосишь ковер. И оттираешь стол. Если найдешь пятна на диване — гуглишь, как их выводить, и выводишь.
— А если не буду? — Виталик решил включить характер. — Что ты сделаешь? Интернета лишишь? Мне не десять лет.
— Не будешь? — Лида откусила бутерброд. Вкусно. — Хорошо. Тогда эти коробки с пиццей и бутылки будут лежать здесь до тех пор, пока в них не зародится новая цивилизация. А я буду перешагивать. И готовить я буду только себе. У меня в комнате есть маленькая плитка, помнишь? С дачи привезла. Вот там и буду жить. А ты тут хоть мхом обрасти.
— Ты блефуешь, — неуверенно сказал сын. — Ты не выдержишь грязи. Ты же чистюля.
— Хочешь проверить? — Лида посмотрела на него поверх очков, которые успела нацепить. — Я тридцать лет терпела многое. Но сегодня у меня выходной. И я хочу лежать.
Она развернулась и пошла к своей комнате.
— Эй! А суп? — крикнул ей в спину Виталик. — Мам, ну реально жрать хочется!
Лида остановилась у двери своей спальни. Повернула голову.
— Я не служанка, чтобы убирать за твоими друзьями после вечеринки. Бери тряпку сам — ушла спать Лида.
Щелкнул замок.
Оказавшись в своей комнате, Лида выдохнула. Сердце колотилось. Всё-таки скандалы, даже тихие, отнимают кучу энергии. Она положила бутерброд на тумбочку, сняла домашние брюки и нырнула под одеяло прямо в футболке.
В комнате было тихо. Слава богу, она ещё год назад поставила хорошую дверь с шумоизоляцией. Виталик тогда смеялся: «От кого прячешься, мать? От поклонников?». «От жизни», — ответила она тогда. И как в воду глядела.
Лида включила планшет. На экране замигала заставка любимой игры «Три в ряд». Разноцветные камушки успокаивали. Но прислушиваться всё равно приходилось.
За дверью было тихо минут десять. Виталик, видимо, переваривал информацию и оценивал серьезность угрозы. Потом послышалось шарканье. Звякнуло стекло — наверное, убрал бутылку.
«Ну, хоть что-то», — подумала Лида, сдвигая ряд синих кристаллов.
Потом раздался звук падающей швабры. Тихий мат. И, наконец, шум воды.
Лида улыбнулась. Желудок предательски заурчал, напоминая, что одним бутербродом сыт не будешь, но выходить сейчас было стратегической ошибкой. Это как в воспитании собак (прости господи за сравнение): если дала команду, стой на своем, иначе авторитет вожака стаи будет потерян навсегда, и тебя самого заставят носить тапки в зубах.
Прошел час. За дверью происходила какая-то возня. Виталик явно страдал. Слышно было, как он гремит мусорными пакетами. В какой-то момент в дверь постучали.
— Мам? — голос был жалобный. — А где у нас средство для стекол?
Лида молчала. Она была скалой. Она была сфинксом. Она была женщиной, которая спит.
— Ладно, сам найду, — пробурчал сын.
Еще через полчаса включился пылесос. Он взревел, как раненый бизон, ударился о косяк, засосал что-то с громким стуком (наверняка детальку от конструктора, который Виталик хранил как память, или монету), но работал.
Лида отложила планшет. Ей вдруг стало немного жалко его. Ну балбес, да. Ну не приучен. Так кто не приучил-то? Сама же. «Ой, Витенька, иди уроки делай, я сама помою». «Ой, Витенька, не трогай, разобьешь». Вот и вырос Витенька, у которого руки не из того места растут, а уверенность, что булки растут на деревьях, — железобетонная.
Но жалость — чувство непродуктивное, когда речь идет о выживании вида. Если она сейчас выйдет и скажет «молодец, сынок, дай я дотру», он навсегда запомнит: маму можно прогнуть. Достаточно просто сделать несчастное лицо и погудеть пылесосом для вида.
Нет. Сегодня — день педагогики. Жестокой и беспощадной.
К вечеру Лида захотела в туалет. Это была проблема. Туалет находился на нейтральной территории, которую, возможно, все еще оккупировали вражеские силы беспорядка. Она приоткрыла дверь.
В коридоре было темно, но чище. Обувной Эверест исчез. Правда, кроссовки были свалены в кучу в углу, а не расставлены по полочкам, но проход был свободен.
На кухне горел свет. Лида на цыпочках прошла мимо.
Виталик сидел за столом. Перед ним стояла сковородка. В сковородке было что-то черное, дымящееся и отдаленно напоминающее яичницу, пережившую ядерный взрыв. Он ел это прямо со сковороды вилкой, заедая хлебом.
Пол был вымыт. Ну, как вымыт... Середина была мокрая, а по углам сидели пыльные зайцы и махали лапами. Но липких пятен не было. Коробки из-под пиццы исчезли. Стол был протерт, хоть и с разводами.
Виталик поднял голову. Вид у него был геройский и несчастный одновременно.
— Я всё убрал, — сообщил он с набитым ртом. — Ты довольна?
Лида огляделась.
— На «четверку с минусом», — честно оценила она. — Плинтуса не трогал, зеркало в ванной, спорю, так и осталось в крапинку.
— Мам, я не клининговая компания! Я задолбался! У меня похмелье, а я тут с тряпкой ползаю!
— Похмелье — это, сынок, расплата за удовольствие. А уборка — это плата за проживание.
Она подошла к плите. В кастрюле было пусто.
— А что, матери даже горелой яичницы не предложишь? — спросила она.
Виталик вздохнул, подвинул к ней кусок хлеба.
— Яйца кончились. Последние три штуки пожарил. Я не знал, что они так быстро горят. Отвернулся на секунду в телефоне ответить...
Лида посмотрела на черную субстанцию. Потом на сына. В его глазах читалась вселенская скорбь по поводу испорченного ужина и несправедливости бытия.
— Ладно, — сказала она, открывая шкафчик с крупами. — Убирай свою гадость. Сейчас макароны сварю. С сыром.
Лицо Виталика просветлело мгновенно.
— С сыром? И сосиски там были, я видел!
— И сосиски. Но с одним условием.
— Каким еще? — насторожился он.
— В следующий раз, когда решишь устроить здесь притон для интеллигенции, — Лида выразительно показала половником на чистый (относительно) пол, — клининг вызовешь за свои деньги. Или будешь мыть сам, пока гости еще не ушли. Прямо при них. Вручишь им тряпки, и пусть Леха твой на свой день рождения унитаз драит.
— Да понял я, понял, — буркнул Виталик, но уже без злости. — Мам, а кетчуп есть?
— Кетчуп закончился, — соврала Лида. Кетчуп был, но он был дорогой, вкусный, и она припрятала его за банкой с вареньем. Хватит с него и макарон.
Она поставила воду на огонь. Виталик покорно понес сковородку в мойку. Он включил воду, капнул средство на губку. Лида спиной чувствовала, как ему лень, как ему не хочется этого делать. Но он мыл.
«Ничего, — подумала Лида, доставая пачку макарон. — Москва не сразу строилась. Главное, фундамент заложить. И замок на дверь в свою комнату покрепче врезать. На всякий случай».
— Мам, — позвал Виталик из-за шума воды.
— Чего?
— А Леха, кстати, спрашивал, где ты такой вкусный лечо берешь. Который мы... ну, который мы съели.
Лида замерла. Лечо. Банка тети Валиного лечо, которую она берегла как зеницу ока.
— Вы сожрали моё лечо? — тихо спросила она.
— Ну... оно там стояло...
— Тряпку, — сказала Лида. — Бери тряпку, Виталик. Ты забыл протереть подоконник в гостиной.
— Да мам!
— И люстру!
Вечер обещал быть долгим. Но справедливым...