Виктория Павловна проснулась от тишины. Не той благословенной утренней тишины, когда можно перевернуться на другой бок и досмотреть сон про море, а от тишины звенящей, пустоватой и какой-то подозрительной.
На часах было восемь утра. Суббота. День, отмеченный в настенном календаре с котятами жирным красным маркером. Тридцать лет. Жемчужная свадьба. Цифра, от которой веяло чем-то монументальным, как памятник Ленину на центральной площади.
Вика потянулась, ожидая, что сейчас нос уловит запах кофе. Или хотя бы услышит шуршание пакета с цветами. Анатолий, её законный супруг, конечно, романтиком не был последние лет двадцать пять, но даты помнил. У него была записная книжка в телефоне, которая пищала, напоминая обо всем: от замены масла в его обожаемой «Ласточке» до дня рождения тёщи.
Но кофе не пахло. Пахло старым паркетом и пылью, которую, сколько ни вытирай, она к утру снова лежит, как хозяйка.
Вика сунула ноги в тапочки, накинула халат и вышла на кухню. Пусто. На столе — крошки от бутерброда и кружок от чайной чашки. А на холодильнике, придавленная магнитом в виде пузатого повара, белела записка.
«Викусь, мы с Петровичем на Волхов, карась пошел дуром! Буду к вечеру. Не скучай».
Виктория Павловна сняла очки, протерла их краем халата и надела снова. Текст не изменился. «Карась пошел дуром».
Она села на табурет. Внутри даже ничего не ёкнуло, не оборвалось. Просто включился тот самый режим холодного бешенства, который обычно помогал ей выживать на родительских собраниях в девяностые и при общении с мастерами из ЖЭКа в двухтысячные.
— Карась, значит, — сказала Вика вслух чайнику. — Пошел дуром. Ну-ну.
Она встала и открыла холодильник. Там, занимая две полки, стояли результаты её вчерашнего трудового подвига. Салатница с оливье (нарезка кубиками — миллиметр к миллиметру, как на выставку), лоток с холодцом, который она варила шесть часов, снимая пенку с фанатизмом ювелира, и замаринованная буженина. Кусок свинины стоил как половина царства, но Вика решила: тридцать лет всё-таки. Не каждый день жемчуг раздают.
В углу сиротливо жалась бутылка дорогого коньяка, купленная с премии. Вика тогда ещё подумала: «Дорого, конечно, жаба душит, но Толик оценит».
Толик оценил. Толик выбрал карася.
Вика набрала мужа.
— Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети, — радостно сообщила механическая женщина.
Конечно. На Волхове связь ловит только если залезть на сосну. А Толик на сосну лезть не будет, у него радикулит и «давление скачет», когда надо пропылесосить. А вот когда удочки таскать по болотам — он здоровее космонавта.
Виктория Павловна подошла к зеркалу в прихожей. Оттуда на неё смотрела женщина пятидесяти двух лет. Вполне ещё ничего женщина. Стрижка свежая, вчера сделала, отдала две тысячи. Маникюр — «жемчужная втирка», специально под дату. Глаза умные, но сейчас в них плескалось что-то такое, от чего Ганнибал Лектер попросил бы политического убежища в другой камере.
— Ну что, Вика, — сказала она отражению. — С праздничком тебя. Совет да любовь.
Она пошла на кухню, достала самую большую сковородку и начала готовить завтрак. Себе. Яичницу с беконом. Жирную, вредную, восхитительную. Анатолию такое было нельзя — холестерин. А ей сегодня было можно всё.
Пока шкварчал бекон, Вика начала считать. Не овец, а деньги и годы.
Вот этот ремонт на кухне — кто кредит брал? Она. Кто выплачивал, отказывая себе в лишней паре сапог? Она. Толик тогда «искал себя» полгода, лежа на диване перед телевизором.
Дача. Кто там кверху пятой точкой все выходные, пока муж с Петровичем «обсуждают геополитику» у мангала?
Машина эта его, «Ласточка». Сколько денег в неё вбухано — можно было бы уже на такси до конца жизни ездить.
Она вспомнила, как вчера гладила ему рубашку. Голубую, парадную. Думала, пойдут вечером в ресторанчик, она столик забронировала. Он же видел, как она эту рубашку отпаривала! Видел, как она продукты тащила, два пакета, руки чуть не оторвались.
— Не заметил, — констатировала Вика, переворачивая яйца. — Он просто привык, что всё это появляется само. Как грибы после дождя.
Позавтракав, Виктория Павловна не стала плакать. Слёзы нынче портят цвет лица, а патчи под глаза стоят, как крыло небольшого вертолета. Вместо этого она достала из кладовки большие клетчатые сумки. Те самые, челночные, вечные, как египетские пирамиды.
— Так, — скомандовала она сама себе. — Операция «Ликвидация».
Она открыла шкаф мужа.
Первыми полетели зимние куртки. Потом свитера. Те самые, которые она вязала ему долгими вечерами, пока он смотрел футбол. Джинсы. Рубашки. В том числе и та, голубая, ненадёванная.
Она работала методично, без истерики. Складывала вещи аккуратно. Она же не варвар какой-то, не истеричка, которая режет костюмы ножницами. Она — женщина с высшим образованием и тридцатилетним стажем семейной жизни.
В сумки отправились его носки (стираные, пары разобраны), трусы, коллекция зажигалок, старый ноутбук, который тормозил, как её соображалка в день свадьбы, когда она сказала «да».
К обеду прихожая напоминала вокзал в час пик. Стояло пять набитых баулов.
Оставалось самое святое. Гаражные принадлежности, которые он хранил дома «на всякий случай». Ящик с инструментами, дрель, коробка с какими-то непонятными железяками, которые «Вика, не трогай, это для карбюратора».
Всё это перекочевало к двери.
Квартира стала удивительно просторной. В шкафу освободилось место, куда Вика тут же мысленно повесила своё будущее новое пальто и, возможно, шубу. Почему нет? Если не тратить деньги на запчасти для «Ласточки» и бесконечные прикормки для рыбы, на шубу накопится за полгода.
В три часа дня позвонила дочь, Ленка.
— Мам, привет! Поздравляю вас! Ну что, папа подарил то колечко, которое ты хотела? Вы уже отмечаете?
— Привет, дочь, — голос у Вики был бодрый, как у диктора новостей. — Папа подарил мне незабываемое ощущение свободы. Он на рыбалке.
— В смысле? — Ленка поперхнулась. — Сегодня? Тридцать лет же!
— Вот именно. Карась, Лена, это святое. Карась пошел дуром.
— Мам, ну он... ну он, может, перепутал? Старый же уже, склероз...
— У него в телефоне напоминалка орет так, что мертвые встают. Нет, дочь. Он не забыл. Он забил.
— И что ты делаешь? Плачешь? Приехать?
— Я? — Вика усмехнулась. — Я пью коньяк, ем буженину и смотрю сериал. Не надо приезжать, у меня тут... перестановка.
Вечер опускался на город медленно и торжественно. Вика накрыла стол. Для одной персоны. Поставила холодец, нарезала оливье. Налила себе бокал коньяка. На вкус он оказался мягким, с нотками шоколада и, кажется, свободы.
В восемь вечера в замке заскрежетал ключ.
Дверь открылась, и на пороге возник Анатолий. В камуфляжном костюме, грязных сапогах, с обветренным красным лицом и счастливой улыбкой сельского дурачка. От него разило рекой, бензином и дешёвым табаком.
В руках он держал ведро, в котором плескалась мутная вода и плавали три ладошечных карасика.
— Викуся! — гаркнул он с порога. — Ты не представляешь! Клёв был — во! Петровича чуть щука не утащила!
Он сделал шаг и споткнулся о клетчатую сумку.
— Это чё? — он уставился на баррикады из вещей. — Мы куда-то едем? На дачу? Так рано еще, снег не сошел. Или ты к маме собралась?
Вика вышла в коридор. В красивом домашнем платье, с бокалом в руке. Оперлась плечом о косяк.
— Нет, Толя. Я дома. А вот ты — переезжаешь.
— Куда? — он глупо моргнул.
— Куда хочешь. К Петровичу. К маме своей, Зинаиде Захаровне. В гараж. Вариантов масса. Мир велик.
Анатолий поставил ведро на пол. Один карась выпрыгнул и забился на коврике.
— Вик, ты чего? Обиделась, что ли? Ну забыл, ну бывает! Я ж добытчик! Смотри, свежак! Пожаришь сейчас, со сметанкой... М-м-м!
Слово «пожаришь» стало контрольным выстрелом.
Вика посмотрела на него с интересом энтомолога, разглядывающего жука-навозника.
— Толя, — сказала она мягко. — Сегодня тридцатое число. Жемчужная свадьба. Я три дня готовила. Я ждала. А ты уехал кормить комаров.
— Блин... — Толя хлопнул себя по лбу, оставив грязный след. — Точно. Вик, ну прости! Ну вылетело! Ну давай сейчас... я сбегаю за цветами! Круглосуточный у метро работает!
— Не надо, — она отпила коньяк. — Знаешь, я пока вещи собирала, подумала. А ведь это не первый раз. Помнишь, когда меня из больницы выписывали, ты тоже «забыл» и приехал через три часа? А на выпускной к Ленке ты опоздал, потому что карбюратор перебирал?
— Ну ты вспомнила царя Гороха! — возмутился Толик. — Я же для семьи старался!
— Для какой семьи, Толя? Ты живешь в параллельной реальности. Где есть ты, твои хотелки и удобная женщина-функция, которая постирает, накормит и промолчит. Функция сломалась, Толя. Гарантийный срок истёк.
— Ты серьёзно? — он начал закипать. — Из-за рыбалки? Выгоняешь мужа из дома? Да люди живут...
— Люди живут по-человечески. А я устала. Забирай свои сокровища, — она кивнула на сумки, — и карасей своих забирай. Иначе они коврик испортят.
— Да куда я пойду на ночь глядя?!
— У тебя есть машина. В ней тепло. А завтра решишь. Ключи от квартиры положи на тумбочку.
Анатолий смотрел на неё и впервые за много лет видел не привычную «Викусю», а чужую, жесткую тётку, с которой спорить было бесполезно. Это была та самая Вика, которая однажды заставила соседей сверху выплатить компенсацию за потоп, доведя их до нервного тика вежливыми судебными исками.
— Ну и ду... — начал было он, но поперхнулся под её взглядом. — Ну и ладно! Подумаешь! Побесишься и остынешь! Я к Петровичу поеду! Он, в отличие от тебя, человек!
Он начал хватать сумки. Пыхтел, ругался, ронял инструменты. Вика стояла и смотрела. Ей не было жалко. Ей было... никак. Как будто выносили старый диван, который давно продавил пружины и только место занимал.
Когда дверь за ним захлопнулась, и шаги стихли на лестнице (лифт, как назло, не работал, так что тащить ему пешком с пятого этажа), Вика закрыла замок на два оборота. Потом накинула цепочку.
Вернулась на кухню. Карась на коврике затих. «Надо выбросить», — подумала она, но решила, что потом.
Она села за накрытый стол. Подцепила вилкой кусок нежнейшей буженины.
Включила телевизор. Там шел какой-то старый фильм, где все пели и танцевали.
Телефон звякнул смс-кой. От банка. «Списание платы за обслуживание карты».
Вика усмехнулась.
Жизнь продолжалась. Завтра воскресенье. Можно спать до обеда. Не надо варить борщ на три дня, потому что «мужику нужно горячее». Не надо слушать бубнёж про политику. Не надо собирать грязные носки по углам.
Она подняла бокал.
— С праздником, Виктория Павловна. С днём освобождения.
Она знала, что завтра начнутся звонки. Будет звонить свекровь, Зинаида Захаровна, и кричать в трубку про «седину в бороду» и «женскую мудрость», которая заключается в бесконечном терпении. Будет звонить сам Толик, когда у него закончатся чистые трусы или когда Петровичу надоест гость на диване. Он будет давить на жалость, потом угрожать разделом имущества, потом снова проситься назад.
Но это будет завтра.
А сегодня у неё был вкусный ужин, коньяк и тишина. Та самая, настоящая, не пустая, а наполненная покоем.
И, честно говоря, это был лучший подарок на годовщину за последние тридцать лет.