Валентина Ильинична стояла в коридоре новой квартиры сына, стараясь не прислоняться к стенам. Стены были «в бетоне». Этот модный дизайнерский термин, как она подозревала, придумали застройщики, чтобы не тратиться на обои. Пахло мокрой пылью, дешевой грунтовкой и, почему-то, несбывшимися надеждами на скорый отдых.
Она пришла не с пустыми руками, а с кастрюлей борща. Настоящего, густого, такого, что ложка в нем не просто стояла, а могла бы, наверное, и маршировать, если бы ей отдали приказ. Валентина Ильинична была женщиной старой закалки, из тех, кто считает, что любой душевный кризис лечится горячим первым, а финансовый — строгим учетом каждой копейки.
В глубине квартиры, там, где по плану БТИ должна была быть кухня, гремела посуда. Звуки были нервные, отрывистые. Звенело так, будто тарелки допрашивали с пристрастием.
— Антоша, ты понимаешь, что мы не можем спать на матрасе вечно? У меня спина отваливается, я чувствую себя принцессой на горошине, только вместо горошины — арматура! — голос невестки, Таи, звенел на октаву выше обычного.
— Тай, ну потерпи. Премия будет в следующем месяце. Или через месяц. Мы же договорились: сначала плитка в ванной, потом диван, — бубнил Антон.
Валентина Ильинична вздохнула. Она знала этот тон сына — «черепаха прячет голову в панцирь». Антон был хорошим парнем, работящим, но перед напором жены пасовал, как школьник перед директором.
Она прошла на кухню, стараясь не наступить на мешки с цементом, которые живописно заменяли банкетки.
— Добрый вечер, молодежь, — громко сказала Валентина Ильинична, водружая кастрюлю на единственный предмет мебели — шаткий табурет. — Я вам тут стратегический запас принесла. Чтобы не похудели до прозрачности.
Тая обернулась. Выглядела она, надо признать, задерганной. Волосы собраны в небрежный пучок, на футболке пятно от штукатурки, в глазах — вселенская скорбь по поводу ипотечной ставки.
— Ой, Валентина Ильинична, здравствуйте. Спасибо, — Тая попыталась улыбнуться, но вышла гримаса зубной боли. — А мы тут... обсуждаем концепцию уюта.
— Я слышу, — кивнула свекровь, снимая плащ и вешая его на гвоздик, вбитый прямо в бетон. — Концепция уюта упирается в отсутствие золотого запаса?
Антон виновато почесал затылок.
— Мам, ну ты же знаешь. Ипотека съедает всё. Мы сейчас живем в режиме жесткой экономии. Я даже курить бросил, потому что пачка сигарет стоит как... как чугунный мост.
Валентина Ильинична хмыкнула. Она знала. Ох, как она знала. Полгода назад она продала свою дачу. Ту самую, где каждый куст смородины знал её в лицо, где в домике пахло сушеными яблоками и старыми журналами «Здоровье». Деньги — полтора миллиона — она торжественно вручила детям на первоначальный взнос. «Живите, — сказала она тогда, смахивая непрошеную слезу. — Нечего по съемным углам мыкаться».
Теперь она была «почетным спонсором» этого бетонного счастья. И, как любой спонсор, имела право на легкое недовольство.
— А что твои родители, Тая? — как бы невзначай спросила Валентина Ильинична, открывая крышку кастрюли. Аромат чеснока и укропа мгновенно заполнил серое пространство, делая его чуть более жилым. — Они вроде собирались приехать, помочь с обоями?
Тая резко дернула плечом, хватая половник.
— Собирались. В субботу будут. Только папа сказал, что клеить обои сейчас — это моветон, надо красить. А мама передала мне ссылку на статью о том, как визуально расширить пространство с помощью зеркал.
— Зеркала нынче дороги, — заметила Валентина Ильинична, доставая из сумки контейнер со сметаной. — А советы — бесплатны. Это удобно.
Тая замерла. Её спина напряглась, как струна на гитаре, которую перетянули.
— Мама с папой, — процедила она, не оборачиваясь, — люди творческие. Они считают, что главное — это атмосфера. А материальное приложится.
— Ну да, ну да, — Валентина Ильинична села на второй табурет (роскошь!). — Атмосферой сыт не будешь, и в ипотечный платеж её не впишешь. Ладно, садитесь есть, философы.
Ужин проходил под звон ложек и тяжелое молчание. Антон ел быстро, почти не жуя, словно боялся, что еду отберут. Тая ковыряла борщ, вылавливая капусту с видом сапера, обезвреживающего мину.
— Кстати, — начал Антон, вытирая хлебом тарелку. — Тай, может, все-таки попросим у твоих? Ну хоть тысяч пятьдесят. Нам на ламинат не хватает в коридор. Ходить по стяжке — носки протираются за два дня.
Тая звонко опустила ложку.
— Антон! Мы это обсуждали. У них сейчас сложный период. Папа ищет себя, мама на курсах по нейрографике. У них нет свободных денег.
— У всех сложный период, — не выдержала Валентина Ильинична. — Я вот тоже, может, себя ищу. В пятьдесят восемь лет самое время искать себя где-нибудь в санатории в Кисловодске. Но я нашла себя в нотариальной конторе, оформляя продажу дачи.
Тая вспыхнула. На её щеках появились красные пятна — верный признак надвигающейся бури.
— Валентина Ильинична, никто не умаляет вашего вклада! Но мои родители помогают иначе! Они поддерживают нас морально! Они делятся мудростью!
— Мудрость на хлеб не намажешь, — парировала свекровь. — И вместо ламината не постелишь.
— Да хватит вам! — рявкнул Антон. — Опять начали. Тая, просто спроси. За спрос денег не берут.
— Я не буду у них просить! — Тая вскочила, чуть не опрокинув табурет. — Они не обязаны! Они нас вырастили, выучили...
— ...и выпустили в мир с багажом знаний о том, как правильно дышать маткой для привлечения денег, — закончила за неё Валентина Ильинична про себя, но вслух сказала лишь: — Ну-ну.
Суббота наступила неотвратимо, как платеж по кредиту. Валентина Ильинична пришла пораньше, якобы помочь с уборкой, а на самом деле — проконтролировать процесс «помощи» от сватов.
Родители Таи, Игорь Сергеевич и Лариса Анатольевна, появились ближе к обеду. Они впорхнули в квартиру, благоухая чем-то сложным и восточным. Игорь Сергеевич, высокий мужчина с благородной сединой и в шарфе (в помещении!), нес в руках крошечный пакет. Лариса Анатольевна, дама корпулентная, но очень подвижная, тащила какой-то сверток, замотанный в крафтовую бумагу.
— О, дети мои! — воскликнула Лариса Анатольевна, раскинув руки, едва переступив порог. — Какая энергия! Сколько воздуха! Бетон — это так брутально, так честно!
— Здрасьте, — буркнул Антон, стоящий на стремянке с шуруповертом.
— Приветствую, труженики! — Игорь Сергеевич торжественно вручил Тае пакет. — Это тебе, дочка. Органический чай с горных склонов. Успокаивает нервную систему. Вам сейчас это нужно.
— А это, — Лариса Анатольевна начала разматывать сверток, — наш вклад в ваш интерьер!
Валентина Ильинична, стоявшая в углу с тряпкой, прищурилась. Она ожидала увидеть что угодно: набор инструментов, мультиварку, хотя бы комплект постельного белья. Но на свет божий была извлечена картина. На ней было изображено нечто среднее между взрывом на макаронной фабрике и закатом на Марсе.
— Это «Вихрь изобилия», — пояснила сватья гордо. — Я сама написала. На курсах интуитивной живописи. Если повесить её в юго-восточном секторе, деньги потекут рекой.
Валентина Ильинична громко кашлянула.
— Простите, Лариса Анатольевна. А юго-восточный сектор у нас где? Там, где унитаз планируется, или там, где Антон дырку под розетку долбит?
— Валя, вы такая приземленная, — Лариса Анатольевна снисходительно улыбнулась. — Материя вторична. Главное — намерение.
— Намерение у нас есть, — подал голос Антон со стремянки. — У нас денег на унитаз нет. Нормальный, с инсталляцией.
— Унитаз — это мещанство, — махнул рукой Игорь Сергеевич, прохаживаясь по коридору и не снимая уличной обуви. — В Древнем Риме вообще всё было общее и каменное. Кстати, Антон, ты неправильно держишь шуруповерт. Надо мягче, кистью работать, как смычком.
Валентина Ильинична увидела, как у Антона побелели костяшки пальцев.
— Пап, может, покажешь? — предложила Тая, с надеждой глядя на отца. — Там надо профиль прикрутить.
Игорь Сергеевич испуганно отшатнулся.
— Что ты, милая! У меня же артрит. И потом, я теоретик. Моя задача — задать вектор. Стратегию! А тактика — это дело молодых.
Следующие два часа превратились в театр абсурда. Сваты ходили по бетонной коробке, пили чай (тот самый, органический, заваренный в единственной кружке по очереди) и раздавали ценные указания.
— Здесь надо снести перегородку, — вещал Игорь Сергеевич, указывая на несущую стену. — Это даст объем.
— Нельзя, папа, это несущая, дом рухнет, — устало огрызался Антон.
— Ой, эти ваши СНиПы — сплошные ограничения для полета мысли! — отмахивался сват.
Лариса Анатольевна тем временем учила Валентину Ильиничну, как правильно мыть окна.
— Валя, зачем вы берете эту химию? Это же вредно! Нужно взять старые газеты и воду с уксусом.
— Газет нынче не выписываем, — процедила Валентина Ильинична, яростно натирая стекло средством за двести рублей. — А уксус я берегу для маринада.
— Вы слишком зациклены на быте, — вздохнула сватья. — Надо мыслить масштабнее. Вот мы с Игорем решили продать машину и поехать в Индию. Просветляться.
В комнате повисла тишина. Антон чуть не выронил перфоратор. Тая замерла с тряпкой.
— Машину? — переспросила Тая тихо. — Пап, ты же обещал... Ты говорил, что если продадите «Дастер», то дадите нам в долг тысяч сто. На кухню.
— Ну, доченька, — Игорь Сергеевич картинно развел руками. — Обстоятельства изменились. Душа требует полета. А кухня... Кухня — это просто место, где потребляют пищу. Можно и на плитке готовить. Главное — любовь!
И тут Таю прорвало.
Это не был истеричный крик. Это был холодный, злой шепот, от которого становится страшнее, чем от любого ора. Она медленно положила тряпку на подоконник, выпрямилась и посмотрела на родителей.
— Любовь, говорите? Полет души?
Она подошла к «Вихрю изобилия», прислоненному к стене, и аккуратно перевернула его лицом к бетону.
— Знаете что, дорогие мои родители. Валентина Ильинична продала дачу. Свою любимую дачу, где она каждое лето жила. И отдала деньги нам. Просто так. Без лекций про фэншуй и дыхание маткой. Она ходит сюда с кастрюлями, кормит нас, потому что у нас в холодильнике мышь повесилась от тоски. А вы...
Тая перевела взгляд на отца, который поправлял свой артистичный шарф.
— А вы приносите чай и советы. «Не так сверлишь», «не тем моешь», «не там ставишь».
— Тая, ну зачем ты так грубо? Мы же от чистого сердца... — начала Лариса Анатольевна, прижимая руки к груди.
— От чистого сердца? — перебила Тая. — От чистого сердца — это когда видят, что детям тяжело, и спрашивают: «Чем помочь?». А не рассказывают про Индию.
Антон спустился со стремянки и встал рядом с женой. Валентина Ильинична, не ожидавшая такого поворота, замерла у окна. Она вдруг почувствовала странную гордость за невестку. «Зубастая, — подумала она. — Наша порода. Не пропадет».
— Мои родители, — Тая чеканила каждое слово, глядя матери прямо в глаза, — помогли нам с ипотекой. Реальными деньгами. Своим трудом. А твои, мама, только советы дают? Вот пусть сами свои советы и слушают.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как у соседей сверху кто-то чихнул.
— Как ты смеешь так разговаривать с матерью? — возмутился Игорь Сергеевич, но как-то неуверенно. — Мы дали тебе жизнь!
— Спасибо за жизнь, — кивнула Тая. — Но ипотеку за жизнь не дают. Её дают за деньги. И ремонт делается за деньги. И если вы не хотите помочь ни деньгами, ни руками — то хотя бы избавьте нас от вашей «экспертной оценки». Я больше не хочу слушать про то, что у нас плохая энергия в квартире. У нас отличная энергия. Энергия людей, которые пашут, чтобы жить в своем доме.
Лариса Анатольевна поджала губы, её лицо пошло красными пятнами.
— Пойдем, Игорь. Нас здесь не понимают. Вибрации слишком низкие.
Они ушли быстро, обиженно шурша пакетами и шарфами. Дверь захлопнулась.
В квартире остались трое. И запах дорогого парфюма сватьи, смешанный с запахом цемента.
Антон подошел к Тае и обнял её за плечи. Она уткнулась ему в грудь и всхлипнула.
— Ну, всё, всё, — гладил он её по голове. — Ты чего?
— Стыдно, — пробормотала Тая. — Они же родители.
— Нормально, — подала голос Валентина Ильинична. — Иногда родителям полезно узнать, что дети выросли. И что «Вихрь изобилия» лучше всего работает, если его продать на Авито.
Тая фыркнула сквозь слезы и обернулась к свекрови.
— Валентина Ильинична... Вы простите, что я на вас тогда... про дачу. И вообще.
— Проехали, — махнула рукой Валентина Ильинична. — Дело житейское. Слушайте, у меня там в сумке еще пирожки есть. С капустой. Холодные, правда, но если разогреть на вашей этой... плитке для просветления...
Они сидели на табуретках посреди недоделанной кухни, пили органический чай (гадость редкая, на вкус как сено), ели пирожки и смеялись.
— А картину, — задумчиво сказала Тая, глядя на творение матери, — мы повесим. В кладовке. Будет дырку на обоях загораживать.
— Каких обоях? — удивился Антон. — У нас там голая стена.
— Вот именно, — кивнула Валентина Ильинична. — Самое место для изобилия.
Вечером Валентина Ильинична ехала домой в маршрутке. В сумке гремела пустая кастрюля. Она смотрела в окно на мелькающие огни города и думала, что полтора миллиона — это, конечно, большая сумма. И дача была хорошая. Но вот этот момент, когда невестка встала за семью стеной, когда они сидели рядом и жевали пирожки — это, пожалуй, стоило дороже.
«Надо будет им на шторы подкинуть, — подумала она, выходя на своей остановке. — А то повесят какую-нибудь ерунду, „энергетически заряженную“. Срамота же будет».
Она зашла в магазин у дома, долго выбирала мороженое — обычный стаканчик, без всяких выкрутасов. Жизнь, она ведь простая штука. Как бетонная стена. Главное — знать, чем её украсить и на что опереться.
Прошло полгода с того дня, как Валентина Ильинична покупала мороженое у дома. Тая звонила каждую неделю, приглашала на семейные ужины. Всё наладилось. Но в феврале всё изменилось. Тая позвонила среди ночи, плакала: "Валентина Ильинична, приезжайте, пожалуйста. Антон... он получил письмо. И теперь мы не знаем, что делать."
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...