Холодный январский дождь вперемешку со снегом нещадно колотил в окно моей маленькой кухни. Я помешивала пустую овсянку, пытаясь сообразить, как растянуть оставшиеся две тысячи рублей до конца недели. Никита задерживался из школы уже на час, и в груди начинало неприятно покалывать — материнское чутье никогда не ошибалось.
Телефон на столе взорвался резким, дребезжащим звонком. Неизвестный номер.
— Алло? Анна Сергеевна Воронцова? — Голос на том конце был сухим, казенным.
— Да, это я. Что случилось?
— Ваш сын, Никита Воронцов, задержан за кражу в частном владении. Потерпевший отказался вызывать районный патруль и требует вашего личного присутствия. Записывайте адрес: Поселок «Изумрудные скалы», дом 12.
Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Никита? Кража? Мой тихий, начитанный мальчик, который извиняется перед бездомными кошками за то, что у него нет с собой корма? Это была какая-то чудовищная ошибка.
«Изумрудные скалы» — это место, где живут люди, чьи имена не произносят вслух без придыхания. За заборами этого поселка заканчивались законы для простых смертных и начиналась территория богов и титанов бизнеса.
Через сорок минут я стояла перед коваными воротами, которые напоминали вход в средневековую крепость. Такси стерло последние крохи моего бюджета, но сейчас это не имело значения. Охрана в черной форме молча проверила мой паспорт и жестом указала на подъездную аллею.
Дом был воплощением холодного высокомерия: стекло, бетон и острые углы. Внутри пахло дорогим парфюмом, кожей и… свежей выпечкой. Этот запах издевательски диссонировал с моим состоянием.
— Сюда, — коротко бросил хмурый мужчина в костюме и открыл передо мной тяжелую дубовую дверь кабинета.
Никита сидел на краю огромного кожаного дивана. Он казался совсем крошечным в этой огромной комнате. Его школьная куртка была расстегнута, а в руках он сжимал… недоеденную сдобную булку с корицей. Его глаза были красными, но он не плакал — он смотрел в пол с тем самым упрямым выражением лица, которое досталось ему от отца.
— Мам… — прошептал он.
— Тише, родной, — я шагнула к нему, но замерла.
В глубине кабинета, за массивным столом из темного дерева, сидел мужчина. Его лицо было скрыто тенью, но я видела его руки — длинные, холеные пальцы лениво вертели дорогую ручку.
— Значит, мать-одиночка, — голос мужчины был низким, с легкой хрипотцой. В нем слышалась опасная насмешка. — Ваш сын перелез через забор моей оранжереи. Моя служба безопасности поймала его на кухне для персонала. Он украл булочку, Анна.
— Он не вор! — я сорвалась на крик, загораживая сына собой. — Он просто… он просто был голоден. Мы… у нас сейчас сложный период. Я все возмещу. Сколько стоит ваша чертова булка? Сто рублей? Пятьсот? Я отдам!
Мужчина медленно встал. Свет от камина упал на его лицо, и в этот момент земля ушла у меня из-под ног.
Этого не могло быть. Этого просто не могло быть в этой вселенной.
Высокий лоб, резкая линия подбородка и те самые глаза — холодные, как арктический лед, но с затаенным глубоко внутри пламенем. Тридцать лет не смогли стереть этот взгляд из моей памяти.
— Здравствуй, Анечка, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как приговор. — Давно не виделись. С тех самых пор, как ты швырнула мне в лицо мой выпускной букет и сказала, что я «никчемный неудачник без будущего».
— Артем? — мой голос сорвался на шепот. — Артем Волков?
Тот самый «Тёма-волчонок», над которым подшучивал весь класс. Мальчишка из неблагополучной семьи, который ходил в одной и той же заношенной куртке и писал мне неумелые стихи на полях тетрадей по химии. Я была королевой школы, дочерью профессора, и его обожание казалось мне тогда досадным недоразумением.
— Теперь — Артем Владимирович, — поправил он, выходя из-за стола. Он подошел вплотную, и я почувствовала аромат его власти. — Забавно, не правда ли? Ты тогда выбрала «перспективного» Игоря. И где он сейчас? А твой сын крадет еду в моем доме.
Никита вжался в диван, переводя испуганный взгляд с меня на хозяина дома. А я стояла, раздавленная этим столкновением миров, понимая, что тридцать лет — это недостаточно долгий срок, чтобы мужчина забыл самое болезненное унижение в своей жизни.
— Что ты хочешь? — выдавила я, стараясь сохранить остатки достоинства. — Вызывай полицию, если тебе так легче. Наказывай меня, но не трогай ребенка.
Артем усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла.
— Полиция — это слишком просто, Аня. У меня есть идея получше.
Артем медленно обошел вокруг стола, его шаги тонули в ворсе дорогого персидского ковра. Он не спускал с меня глаз, и в этом взгляде я читала не просто торжество победителя, а долгие годы выдержанной, как дорогой коньяк, обиды. Никита за моей спиной шмыгнул носом, и этот звук вернул меня в реальность.
— Артем, пожалуйста, — я попыталась смягчить голос, хотя горло перехватывало от унижения. — Он всего лишь ребенок. Ему тринадцать, он растет, у него вечный аппетит, а я… я задержала зарплату. Он залез к тебе не из злого умысла. Он увидел красивый сад и…
— И решил, что законы собственности на него не распространяются? — Волков перебил меня, остановившись в паре шагов. — Весь в мать. Ты тоже когда-то считала, что чувства других людей — это твоя игровая площадка.
Он наклонился к Никите. Мой сын сжался, но встретил его взгляд. В этом была странная ирония: два человека, один — на вершине мира, другой — на самом дне, смотрели друг на друга с одинаковым упрямством.
— Как булочка, парень? — спросил Артем неожиданно мягко.
— Вкусная, — честно ответил Никита. — Только корицы многовато. И… простите. Я не хотел ничего ломать. Я просто увидел, как фургон разгружали, и пахло так… я не ел с утра.
Артем выпрямился и посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло — тень того старого Тёмы, который когда-то делил со мной одну шоколадку на двоих, но это мгновение быстро прошло.
— Полиции не будет, — произнес он, и я выдохнула. — Но долги нужно возвращать. Твой сын отработал бы эту булку, подстригая газон, но сейчас зима. Поэтому отрабатывать будешь ты, Аня.
Я похолодела. В голове пронеслись самые мрачные сценарии. Олигарх, старая обида, месть… На что он намекает?
— О чем ты говоришь? — настороженно спросила я.
— Моей матери семьдесят пять, — Артем отошел к окну, глядя на заснеженный сад. — У нее скверный характер, прогрессирующая деменция и стойкая ненависть ко всем профессиональным сиделкам, которых я нанимаю. Они бегут от нее через неделю. Ей нужен кто-то, кто не будет смотреть на нее как на медицинский объект. Кто-то с терпением… и кто-то, кому я смогу доверять.
Я горько усмехнулась.
— Ты мне доверяешь? После всего?
— Я доверяю твоему отчаянию, — он обернулся. — Я навел справки, пока вы ждали в холле. Твоя квартира заложена, муж сбежал два года назад, оставив тебя с долгами, а твоя карьера переводчика заглохла, потому что ты берешься за копеечные статьи. Ты на грани, Аня.
Его слова били наотмашь, потому что были чистой правдой. Игорь, мой «блестящий» муж, действительно испарился, когда его бизнес прогорел, оставив нас с Никитой в бетонной коробке с арестованными счетами.
— Ты хочешь, чтобы я стала сиделкой у твоей матери? — переспросила я, не веря своим ушам. — У тети сони? Она ведь меня любила… когда-то.
— Именно поэтому она тебя не выгонит в первый же день. Месяц. Ты проживешь здесь месяц, будешь ухаживать за ней, читать ей книги, гулять. За это я закрою твой ипотечный долг и забуду о «подвигах» твоего сына.
— А если я откажусь?
— Тогда мы вернемся к протоколу. Незаконное проникновение на частную территорию, кража… У Никиты будут проблемы с законом, которые испортят ему всю жизнь. Выбирай.
Я посмотрела на Никиту. Он смотрел на меня с такой надеждой и страхом, что выбор перестал быть выбором.
— Хорошо. Я согласна.
Переезд состоялся на следующий день. Артем распорядился, чтобы нас перевезли в гостевое крыло его особняка. Комната, которую нам выделили, была больше нашей всей квартиры. Никита ходил по паркету на цыпочках, боясь что-то испачкать, а я чувствовала себя пленницей в замке Синей Бороды.
Вечером меня вызвали в комнату Софьи Петровны.
Она сидела в кресле-качалке, укутанная в тяжелый кашемировый плед. Когда-то статная и строгая женщина теперь казалась высохшим листком.
— Анечка? — ее голос был слабым, но в нем еще теплилась жизнь. — Это правда ты? Тёма сказал, ты приехала погостить.
— Правда, тетя Соня, — я присела на пуфик у ее ног, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Простите, что так долго не заходила.
Она протянула сухую, дрожащую руку и погладила меня по волосам.
— Ты все такая же красавица. А мой Тёма… он ведь так и не женился. Все работает, все строит свои башни из золота. Он злится на тебя, детка. Но злость — это просто изнанка любви, ты же знаешь?
Я промолчала. Любовь Артема Волкова давно превратилась в пепел, а на этом пепле он выстроил империю, в которой не было места прощению.
Ближе к полуночи, когда Никита и Софья Петровна уже спали, я вышла на кухню, чтобы выпить воды. Огромный дом жил своей ночной жизнью: поскрипывали половицы, где-то вдалеке гудела система вентиляции.
В столовой горел приглушенный свет. Артем сидел за столом с бокалом виски. Перед ним лежал старый, потрепанный школьный альбом. Тот самый, который мы заполняли в одиннадцатом классе.
Я хотела незаметно уйти, но пол предательски скрипнул.
— Не спится на новом месте? — не оборачиваясь, спросил он.
— Непривычно. Здесь слишком тихо.
— Тишина дорого стоит, Аня.
Я подошла ближе. В альбоме была открыта страница с моей фотографией. Под ней размашистым почерком Артема было написано: «Я докажу ей, что достоин».
— Доказал? — тихо спросила я.
Он поднял голову. В полумраке его лицо казалось маской, высеченной из камня.
— Я купил все, о чем мечтал. Я разрушил компании тех, кто надо мной смеялся. Я построил этот дом. Но знаешь, что самое странное?
Он сделал глоток и посмотрел мне прямо в глаза.
— Каждую ночь, засыпая, я все равно чувствую себя тем пареньком в рваной куртке, который стоит под твоим окном и ждет, когда погаснет свет. Ты не просто отвергла меня тогда, Аня. Ты заставила меня поверить, что сколько бы я ни заработал, я всегда буду «недостаточно хорош».
— Артем, я была глупой девчонкой. На нас давили родители, окружение…
— Не надо оправданий, — он резко захлопнул альбом. — Ты здесь, чтобы работать. Завтра утром приедет врач, он даст инструкции. И держи своего сына подальше от моих кабинетов.
Он встал и вышел, оставив после себя запах дорогого табака и невысказанной боли. Я осталась стоять в темноте, понимая, что этот месяц станет либо моим спасением, либо окончательным разрушением всего, что у меня осталось.
На следующее утро я обнаружила на тумбочке в своей комнате конверт. В нем была банковская карта и записка: «На одежду для мальчика. Не хочу, чтобы гости принимали его за бродягу. А.В.»
Это была милость, похожая на пощечину. Но, глядя на спящего Никиту, я знала, что приму ее. Игра началась, и ставки в ней были гораздо выше, чем просто долг за булочку.
Третья неделя в доме Артема превратилась в странный, тягучий сон. Жизнь в «Изумрудных скалах» текла по строгому расписанию, где каждый шаг был выверен, а каждое слово взвешено. Но за этой безупречной фасадной тишиной кипели нешуточные страсти.
Софья Петровна стала для меня якорем. Несмотря на провалы в памяти, она сохранила удивительную прозорливость. Иногда она принимала меня за мою мать, иногда — за свою младшую сестру, но чаще всего она просто крепко держала меня за руку и просила почитать стихи Ахматовой.
— Он ведь не злой, Анечка, — шептала она однажды вечером, когда мы сидели в оранжерее. — Он просто замерз. Когда отец ушел и нас выставили из служебной квартиры, Артем поклялся, что больше никто и никогда не посмотрит на него свысока. Он построил этот замок из льда, чтобы согреться, но лед не греет.
Я молчала, поглаживая ее сухую ладонь. Я видела, как Артем наблюдает за нами через камеры или из тени дверного проема. Он не заходил, если видел нас вместе, словно боялся, что наше спокойствие разрушит его тщательно выстроенную броню.
Самое удивительное происходило между Артемом и Никитой. Мой сын, вопреки строгому запрету, не мог усидеть в четырех стенах гостевого крыла. Его любопытство всегда было сильнее страха.
Однажды я нашла их в гараже. Артем, сняв дорогой пиджак и засучив рукава белоснежной рубашки, показывал Никите двигатель своего коллекционного «Мустанга» 1967 года.
— Видишь эту деталь? — голос Артема был лишен привычной стали. — Это карбюратор. Если он настроен неправильно, вся мощь машины превращается в пустой шум. В жизни так же, парень. Если у тебя внутри нет баланса, никакие деньги не помогут тебе двигаться вперед.
Никита слушал его, затаив дыхание. В его глазах я видела то, чего не могла дать ему сама — мужское наставничество, спокойную уверенность силы.
— А почему вы не сдали меня в полицию тогда? — вдруг спросил Никита, вытирая испачканные в масле руки ветошью.
Артем замер. Он долго смотрел на мальчика, и в его взгляде промелькнуло что-то пугающе похожее на нежность.
— Потому что когда-то я сам хотел украсть такую же булку, Никита. Но у меня не хватило смелости. Я просто стоял и смотрел на витрину, пока меня не прогнал охранник. Я не хотел, чтобы ты запомнил этот мир как место, где за голод наказывают тюрьмой.
Я стояла за колонной, и слезы жгли мне глаза. Этот человек, которого я считала бездушным мстителем, только что открыл моему сыну часть своей израненной души.
Вечером того же дня Артем пригласил меня к ужину. Не как прислугу, а как гостью. Стол был накрыт в малой столовой, свечи отбрасывали длинные тени на стены.
— Твои долги закрыты, Аня, — сказал он, разрезая стейк. — Сегодня пришло подтверждение из банка. Обременение с твоей квартиры снято.
Я замерла с вилкой в руке. Это должно было принести облегчение, но вместо этого я почувствовала пустоту.
— Значит, я могу уходить? Месяц еще не закончился.
— Можешь, — он поднял на меня взгляд. — Но мать привыкла к тебе. Врач говорит, что её показатели улучшились. Я готов платить тебе официальную зарплату, если ты останешься.
— Почему ты это делаешь, Артем? Это ведь не только из-за матери. Ты хотел унизить меня, хотел показать, как я ошибалась тридцать лет назад. Ты показал. Я признаю: я была дурой. Моя жизнь — руины, твоя — империя. Ты победил. Что еще тебе нужно?
Артем резко отодвинул тарелку. Скрежет ножек стула по мрамору прозвучал как выстрел.
— Мне не нужна победа, Аня! — он почти кричал. — Мне нужно было понять, почему ты тогда даже не дала мне шанса. Почему ты выбрала того ничтожного Игоря только потому, что у него была машина и папа в горкоме? Ты хоть представляешь, что я чувствовал, когда видел вас вместе?
Я встала, дрожа от нахлынувших эмоций.
— Ты хочешь знать правду? Хорошо. Мой отец… тот самый «великий профессор»… он сказал мне, что если я продолжу общаться с «этим оборванцем», он выставит меня из дома без гроша и позаботится о том, чтобы тебя исключили из школы. Я боялась за тебя, Артем! Я была трусихой, да. Я выбрала легкий путь, потому что была ребенком, который не умел бороться. Я бросила тот букет не потому, что ты был плохим, а потому, что мне было больно смотреть на тебя и знать, что я тебя предаю!
В столовой повисла мертвая тишина. Только пламя свечей подрагивало от нашего тяжелого дыхания. Артем смотрел на меня так, словно видел впервые. Вся его спесь, вся его холодная ярость осыпались, как старая штукатурка.
— Ты никогда об этом не говорила, — глухо произнес он.
— А ты бы стал слушать? Ты исчез сразу после выпускного. А потом я узнала, что ты уехал на север, и след простыл.
Он медленно подошел ко мне. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я чувствовала жар, исходящий от него. Его рука поднялась, словно он хотел коснуться моей щеки, но он замер в нерешительности.
— Тридцать лет, — прошептал он. — Тридцать лет я строил эту крепость, чтобы доказать тебе, что я чего-то стою. А оказалось, что я строил ее вокруг пустоты.
В этот момент в коридоре раздался грохот. Мы оба вздрогнули и бросились на звук. У подножия лестницы лежала Софья Петровна. Ее лицо было бледным, как полотно, а дыхание — прерывистым и свистящим.
— Вызывай реанимацию! — крикнул Артем, падая на колени рядом с матерью.
Следующие несколько часов превратились в кошмар. Сирены скорой, ослепительно белые коридоры частной клиники, запах антисептиков. Артем сидел в кресле в зале ожидания, сцепив руки в замок. Он казался маленьким и беззащитным, несмотря на свой дорогой костюм.
Я сидела рядом, не смея прикоснуться к нему. Никита уснул на моих коленях, свернувшись калачиком.
— Если она уйдет… — начал Артем, его голос надломился. — Если она уйдет, у меня никого не останется. Вообще никого, понимаешь? Все эти дома, акции, счета — это просто мусор, Аня. Я делал это для нее. И для той девочки, которая когда-то смеялась над моими стихами.
Я молча взяла его за руку. Его пальцы были ледяными. Сначала он вздрогнул, хотел отстраниться, но потом крепко, до боли, сжал мою ладонь.
— Мы здесь, Артем. Мы никуда не уйдем, — тихо сказала я.
Вышел врач. Его лицо было усталым, но спокойным.
— Кризис миновал. Сердечный приступ, но мы успели вовремя. Ей нужен абсолютный покой и… — он посмотрел на нас, — знакомые лица рядом. Это сейчас важнее любых лекарств.
Артем закрыл глаза, и я увидела, как по его щеке скатилась одинокая слеза. Олигарх, титан бизнеса, «волк» — он исчез. Передо мной был просто мужчина, который слишком долго был одинок.
Когда мы вернулись в дом под утро, Никита уже спал в своей комнате. Мы с Артемом стояли на террасе, глядя на рассвет. Розовые лучи подсвечивали снег, делая его похожим на сахарную пудру на той самой злополучной булке.
— Знаешь, — нарушил тишину Артем. — Я ведь тогда, в школе, действительно украл для тебя розу из сада директора. Меня чуть не исключили, но я успел ее выкинуть.
Я улыбнулась сквозь усталость.
— Я знаю. Я нашла ее потом за школьным забором. Я засушила ее, Артем. Она до сих пор лежит в моей старой книге по химии. В той самой квартире, из которой ты меня забрал.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не лед, а надежду. Такую хрупкую, что страшно было дыхнуть.
— Аня, — он замялся, подбирая слова. — Тот контракт на месяц… Давай его расторгнем?
Мое сердце упало.
— Почему?
— Потому что я не хочу, чтобы ты была здесь по контракту. Я хочу, чтобы ты была здесь… просто потому, что это твой дом. И дом Никиты. Если, конечно, ты сможешь простить меня за этот цирк с «отработкой».
Я посмотрела на него, потом на просыпающийся сад, который больше не казался мне чужим.
— Нам нужно многое обсудить, Артем. Тридцать лет — это большой срок.
— У нас есть время, — он наконец коснулся моей щеки. — Теперь у нас есть все время мира.
Весна в «Изумрудных скалах» наступила внезапно. Снег, который казался вечным и холодным, как прежнее сердце Артема, стаял за неделю, обнажив влажную, готовую к жизни землю.
Прошло три месяца с той ночи в больнице. Тот вечер, когда Никита перелез через забор ради глупой булочки, теперь казался нам обоим сюжетом из какой-то другой, почти забытой жизни. Мы сидели на веранде — Артем, я и Софья Петровна, которая в это утро была удивительно ясной и спокойной.
— Аня, принеси-ка мне тот синий альбом, — попросила она, щурясь на солнце. — Хочу показать тебе Тёму, когда он еще не умел завязывать галстуки и хмуриться на весь мир.
Артем, сидевший в кресле с ноутбуком, поднял голову и притворно вздохнул.
— Мама, у Ани и так слишком много компромата на меня. Она видела мои стихи, этого достаточно для краха моей репутации.
Он улыбнулся мне — той самой улыбкой, которую я теперь видела каждое утро. В ней больше не было вызова или горечи. Это была улыбка человека, который наконец-то вернулся домой после очень долгой и изнурительной войны с самим собой.
Моя жизнь изменилась до неузнаваемости, но, вопреки моим опасениям, я не превратилась в «содержанку олигарха». Артем, зная мой независимый характер, поступил мудро. Он помог мне открыть небольшое бюро переводов, о котором я мечтала годами.
— Я не даю тебе денег, Аня, — сказал он тогда, подписывая документы об аренде офиса. — Я просто возвращаю тебе инструменты, которые у тебя отобрала жизнь. Работать тебе придется самой.
И я работала. С каким-то неистовым азартом я переводила контракты, технические тексты и даже художественную литературу, возвращая себе ощущение собственной ценности. Моя старая квартира была продана, долги закрыты, а вырученные деньги легли на образовательный счет Никиты.
Никита… пожалуй, он изменился больше всех. Из затравленного подростка, привыкшего прятать глаза, он превратился в уверенного юношу. Артем стал для него тем самым маяком, которого мальчику так не хватало. Они проводили часы в гараже или в кабинете, где Артем учил его не просто бизнесу, а ответственности за свои поступки.
— Знаешь, — признался мне Никита, когда мы гуляли по саду, — я тогда действительно очень хотел есть. Но еще больше я хотел, чтобы ты перестала плакать по ночам из-за счетов. Я думал, если я принесу еду, тебе станет легче.
Я обняла его, понимая, что та маленькая кража была криком о помощи, который услышала сама Судьба.
Конечно, не все было гладко. Тридцать лет разлуки нельзя было стереть за один вечер. Иногда Артем замыкался в себе, превращаясь в того жесткого бизнесмена, который привык отдавать приказы, а не обсуждать чувства. Иногда я ловила себя на мысли, что боюсь проснуться и снова оказаться в той холодной кухне с пустой овсянкой.
Но мы учились. Мы учились разговаривать, спорить и прощать.
Однажды вечером, когда мы остались вдвоем у камина, Артем достал из сейфа небольшую коробочку. Я ожидала увидеть там бриллианты — символ его статуса и богатства. Но внутри лежало что-то странное. Сухой, почти рассыпавшийся в пыль бутон розы и… старый школьный ластик, который я когда-то отдала ему на уроке химии.
— Я хранил это во всех своих переездах, — тихо сказал он. — В общежитиях, в вагончиках на севере, в своих первых офисах. Когда мне было совсем хреново, я смотрел на этот ластик и вспоминал, как ты коснулась моей руки, передавая его. Это была единственная чистая вещь в моей жизни.
Я взяла ластик. На нем все еще были видны следы моих зубов — я имела привычку грызть его, когда задумывалась над задачей.
— Артем… почему ты не искал меня раньше? Когда уже встал на ноги?
— Я искал, — он посмотрел в огонь. — Десять лет назад я приехал к твоему дому. Увидел тебя с Игорем и маленьким Никитой. Вы выглядели… счастливыми. По крайней мере, мне так показалось. Ты смеялась, Игорь нес сумки. Я сел в свою машину и уехал. Я решил, что не имею права врываться в твой мир со своими обидами и своими миллионами. Я хотел, чтобы ты любила меня, а не мои возможности.
— Значит, нам нужно было пройти через всё это, чтобы встретиться снова? — спросила я, прислонившись к его плечу.
— Видимо, да. Нам нужно было потерять всё, чтобы понять, что нам действительно нужно.
В конце мая мы устроили небольшой праздник — день рождения Софьи Петровны. Впервые за много лет дом наполнился людьми: приехали мои старые друзья, пара коллег Артема, которых он искренне уважал, и даже наш школьный учитель истории, который когда-то единственный верил в «волчонка» Артема.
Столы стояли прямо в саду, под цветущими яблонями. Запах цветов смешивался с ароматом выпечки — Артем специально заказал у своего шеф-повара те самые булочки с корицей, с которых всё началось. Это стало нашей семейной шуткой, маленьким символом того, что даже самая большая ошибка может привести к счастью.
Никита носился с собакой — золотистым ретривером, которого Артем подарил ему на окончание учебного года. Софья Петровна сидела в почетном кресле, окруженная вниманием, и в ее глазах больше не было того тумана, который так пугал меня зимой.
Артем подошел ко мне, держа в руках два бокала шампанского.
— Знаешь, о чем я думаю? — спросил он, обнимая меня за талию.
— О том, как ты доволен собой?
— О том, что я благодарен тому охраннику, который не вызвал полицию сразу, а позвонил мне. Если бы не он, я бы так и состарился в этом огромном пустом доме, окруженный вещами, которые не умеют любить.
Он поставил бокалы на столик и достал из кармана маленькое, простое кольцо. Без кричащих камней, без пафоса. Просто тонкая полоска золота.
— Аня, я не хочу больше контрактов. И я не хочу быть твоим «работодателем» или «благодетелем». Я хочу быть твоим мужем. Теперь, когда мы оба знаем цену одиночеству, может быть, мы попробуем построить что-то настоящее?
Я посмотрела на него, на своего сына, на женщину, которая стала мне второй матерью. Я увидела путь, который мы прошли — от школьного двора до этого цветущего сада, через годы боли, нищеты и гордости.
— Да, Артем, — ответила я, и мой голос был твердым. — Да. Только обещай мне одну вещь.
— Какую?
— Что в нашем доме всегда будет пахнуть свежими булочками. Чтобы мы никогда не забывали, с чего всё началось.
Он рассмеялся, подхватил меня на руки и закружил под лепестками яблонь, которые падали на нас, как снег. Но этот снег больше не был холодным. Он был теплым, нежным и пах весной.
Жизнь — странная штука. Иногда она бьет тебя под дых, заставляет голодать и отчаиваться только для того, чтобы в один прекрасный день привести тебя именно туда, где ты должен был быть всегда. К человеку, который ждал тебя тридцать лет, и к любви, которая оказалась сильнее времени.
На столе в саду лежала недоеденная булочка с корицей, а над «Изумрудными скалами» вставало солнце, освещая новую главу нашей общей истории.
