На кухонном столе стояла чужая кружка с надписью «Best mom», а в раковине лежала моя обручалка. Не в коробочке. Просто брошенная, как мелочь. Я смотрела на неё и не сразу поняла, почему руки не поднимаются.
Ключ в замке щёлкнул слишком тихо.
Лера появилась в моей жизни снова, как всегда — внезапно.
— Мне на месяц, — сказала она, стоя в дверях с одним чемоданом. — Я не навсегда. Ты же знаешь.
Я знала. Мы дружили двадцать лет. С общаги. С дешёвых макарон и чужих сигарет. Лера всегда приходила «на время» и всегда уходила, когда всё заканчивалось плохо.
— Только честно, — сказала я. — Без сюрпризов.
— Ты что, — усмехнулась она. — Я же не ты.
Это было больно, но привычно. Я пустила.
Первые дни всё шло ровно. Она вставала раньше, чем я. Пила кофе из своей кружки. Работала за ноутбуком на подоконнике. Вечером рассказывала, как «ищет себя». Я кивала. Не лезла.
Проблемы начались быстро.
Муж стал задерживаться. Не на час — на жизнь. Телефон лежал экраном вниз. Рубашки пахли не моим кондиционером, а чем-то сладким. Дешёвым. Липким.
— Ты чего такая нервная? — спросил он как-то.
— Ты стал чужой, — ответила я.
— Тебе кажется.
Мне всегда «казалось».
Однажды я вернулась раньше. Без звонка. Просто устала и захотела тишины.
Из спальни доносился смех. Женский. Лериный.
Я рванула дверь.
Они отпрянули, как школьники. Лера сидела на моей кровати. В моём халате. Муж стоял босиком, с расстёгнутой рубашкой.
— Ты всё не так поняла, — сказал он первым.
— Ты вообще молчи, — сказала я.
Лера смотрела спокойно. Даже с облегчением.
— Я не хотела, — начала она.
— Ты всегда не хотела, — перебила я. — Но всегда делала.
Она пожала плечами.
— Ты сама виновата. Ты перестала быть живой. Ты всё терпишь.
Это было несправедливо. И точно в цель.
Я выгнала её сразу. Чемодан полетел на лестницу. Дверь хлопнула так, что у соседей зазвенели стёкла.
Муж ушёл вечером. Сказал: «Мне надо подумать». Я не удерживала.
Ночью я сидела на кухне и смотрела на ту самую кружку. «Best mom». Детей у меня не было. Мы всё откладывали. Работа, ипотека, потом.
Через неделю Лера позвонила.
— Мне плохо, — сказала она. — Правда плохо.
Я сбросила.
Через день позвонили из больницы. Её сбила машина. Не насмерть. Но серьёзно. Операция. Срочно.
— Родственники есть? — спросили меня.
— Нет, — сказала я и положила трубку.
Потом сидела на полу и смеялась. Громко. До слёз.
Но вечером поехала.
Лера лежала бледная, с синяком под глазом. Увидела меня — отвернулась.
— Я не просить, — сказала она. — Просто хотела, чтобы ты знала. Я всё испортила.
— Да, — сказала я. — Всё.
Она заплакала. Первый раз за все годы.
— Я завидовала, — выдавила она. — У тебя был дом. Муж. Стабильность. А у меня — только я.
— И поэтому ты легла с моим мужем?
— Поэтому.
Я молчала долго. Смотрела на её руки — тонкие, в бинтах. На знакомую родинку у запястья.
— Я не прощу тебя сейчас, — сказала я. — И, может, никогда.
— Я понимаю.
Я заплатила за операцию. Не всё. Ровно половину. Чтобы не быть спасительницей.
Муж больше не вернулся. Я не звала.
Через год я встретила Леру случайно. В магазине. Она работала кассиром. Без макияжа. Постаревшая.
Она протянула мне пакет бесплатно.
— Это не извинение, — сказала она тихо. — Это чтобы ты знала: я живу честно.
Я кивнула и вышла.
Дома я снова увидела свою обручалку. Она так и лежала в раковине.
Я взяла её, долго держала в ладони — и выбросила в мусор.
В этот раз — без сожалений.
