Малыш в этот вечер был необычайно весел. Ему посчастливилось добыть редкий артефакт. И пусть хитрый торгаш дал за него едва ли треть реальной цены – парень был на седьмом небе от счастья. Он смотрел на других сталкеров свысока, дурачился, подшучивал над ними. Молодые сталкеры огрызались, более опытные лишь усмехались. Малыш перебрал с алкоголем и стал необыкновенно шумным.
– Эй, Рваный! – крикнул он. – Ты обещал рассказать, откуда у тебя такой здоровенный шрам!
– Не припомню, – равнодушно ответил старик.
– Точно обещал! – не унимался Малыш. – Ты сказал, что это память о кровососе.
– Это было, – подтвердил Рваный.
– Ну, так, не томи! Народ ждёт интересную историю! Только не ври, что завалил того монстра. Похоже, после такой раны, ты был в отключке. Тогда кто его пришил?
– Никто.
– Как никто? А как же ты выжил?
– Малыш, тебе пора спать. – устало вздохнул Рваный. – У меня от твоих воплей в ушах свербит. Да и Зона шума не любит.
– А, правда, – вступил в разговор Профессор. – Расскажи, Рваный, эту историю. Интересно ведь.
– Хорошо, – согласился старик. – Но при условии, что Малыш заткнётся минут на пять.
– А я чего?! – рассердился молодой сталкер. – Я же для всех стараюсь! Водкой напоил! Накормил! Теперь хочу историю!
Кто-то ощутимо толкнул Малыша кулаком в бок и тот обиженно замолчал.
– Было это давно, – начал старик. – Я был не Рваным. Я был… никем. Зелёным птенцом с калашом и дурацкой верой, что главное – быть тише и осторожней. И была у меня… фотография. Не спрашивайте чья. Спрятана в противогазной сумке, в полиэтилене, чтоб не промокла. Это всё, что от прошлого осталось.
Место называли «Колыбель». Старый морг на окраине. Рядом с руинами больничного корпуса и роддома. Где даже мутанты не селились. Слишком… неправильно там было. Не больно. Не страшно. Просто всё внутри кричало, что жизнь здесь кончалась, не успев начаться. Я пошёл туда за аптечками. Говорили, в морге их целый склад.
И пошёл не один. Четверо нас было. Все такие же молодые, дурные и отчаянные. А я у них, вроде, за главного, потому что дольше других по Зоне пошагал. Месяца на два…
Только один пожилой сталкер нам так сказал: «Не ходите. В морге Хозяин живёт».
Больше ничего не сказал. Хоть мы и допытывались, что ещё за хозяин такой.
Пошли. Потому что аптечки тогда на вес золота были. Страшный дефицит. Дороже многих самых ценных артефактов.
Стоим возле почерневшего домины, а внутрь заходить боимся. Один парень, по прозвищу Вареник, так говорит: «Чего-то у меня голова плывёт, словно кто-то невидимый мой мозг трогает».
А другой, Кислый, отвечает: «И у меня так же».
А третий наш приятель, его Барином звали, вообще в панику ударился:
«Это точно, контролёр! Сейчас нас под контроль возьмет, и мы друг друга перестреляем!»
– Трусы! – говорю я. – А ещё сталкерами называетесь! Не хотите – один пойду!
И пошёл. А приятели мои снаружи остались.
Воздух внутри был густой, сладковатый. И пах тленом. А может мне с перепугу казалось, потому что в морге других запахов не ждал. И тишиной… не мёртвой. Настороженной. Я шёл по коридору, фонарь выхватывал из тьмы железные кровати, грязные кафельные стены. Зашёл в большое помещение. Вот он клад! От пола до потолка сложены брезентовые сумки с красными крестами! Аптечки. Ну, я к ним и ринулся. Да только уловил ещё один запах, которого раньше не было. Чем-то вроде гнилым и кислым пахнет. Оглядываюсь, а у стены стоит ОН. Хозяин. Только не контролёр это был. А Кровосос. Огромный, старый. Кожа почерневшая, под ней разводы тёмных вен. Щупальца с морды свисают, как толстые красно-бурые пиявки.
Стоит. Не шевелится. И тут я вспомнил, что бывалые сталкеры рассказывали. Спят кровососы стоя. И если быть осторожным, то он и не проснётся. Вот я и решился.
Потихоньку пару сумок прихватил и на выход, на цыпочках.
Только не повезло мне. Сейчас уже не вспомню, толи дыра была в одной из сумок, толи она не закрыта оказалась. Потянул за лямку, и упала на кафельный пол железная коробка с какими-то лекарствами.
И показалось мне, что это гром грянул. Такой громкий звук в тишине по помещению прокатился.
А у Кровососа глаза открылись. Красные страшные. Словно молнией меня обожгли. Понял, что смерть моя на подходе, тварь эта сильная и быстрая. Но и я не лыком шит. Вскинул калаш и дал по монстру очередь.
В ушах шум от выстрелов, гарью завоняло, а только нету Кровососа. Исчез. Только дыры от пуль и крошево кафеля на стене.
Потом узнал, что эти чудовища невидимыми в момент атаки становятся.
Вот он и атаковал. Кто-то с силой вырвал у меня автомат и прочь отбросил. А упырь вновь проявился. Держит меня за шкирку мускулистой лапищей, как котёнка и с интересом разглядывает. А вторая лапа по разгрузке шарит. Я от страха дара речи лишился, потому что понял, не справиться мне с ним. И в голову жуткие рассказы лезут, как эти твари людей выпивают досуха, что только шкурка остаётся.
Но этот... не торопился. Он изучал. Его красные глаза, лишённые век, медленно скользили по моему лицу, по снаряжению, будто читал инструкцию к незнакомому прибору.
Потом его когти нашли край моей противогазной сумки. Он потянул, порвал крепления. Сумка упала на пол, и из неё выскользнул тот самый полиэтиленовый пакет с фотографией. Он лежал между нами, залитый светом моего упавшего фонаря.
Кровосос замер. Его внимание, тяжёлое, как гиря, переключилось с меня на этот кусочек прошлого. Он наклонил свою массивную голову, и одно из щупалец, тонкое и чувствительное на конце, потянулось к пакету, едва касаясь его. Казалось, он нюхал образ, пытался понять его природу. В этой тишине я услышал, как снаружи, из далёкого уже мира, донёсся приглушённый крик. Голос Вареника: «Санька! Ты живой?!»
Крик, рождённый не злобой, а отчаянием. Звук чужой слабости, чужой связи.
И в этот миг что-то в Кровососе... щёлкнуло. Интерес к фотографии испарился. Его глаза снова впились в меня. Но теперь в них не было любопытства коллекционера. Появилось что-то иное. Что-то вроде... досады. Или понимания, что его тишину, его территорию осквернили не просто одним шумом. Её осквернили слабостью, суетой, этой жалкой попыткой дружбы из-за двери.
Его лапа, державшая меня, дёрнулась. Он не стал пить. Он наказал.
Вспышка боли была настолько яркой и чистой, что я не сразу понял, что случилось. Был лишь ощущение раскрытия, будто моё лицо – это книга, и кто-то грубо, одним движением, провёл по нему острым ножом-закладкой, чтобы открыть на нужной странице. Я не увидел когтя – только тень, мелькнувшую в свете фонаря. И хруст. Не кости. Скорее, хряща. И теплоту, хлынувшую по шее и груди.
Я рухнул на колени, потом на бок. Глаз ослеп — он был залит чем-то тёплым и липким. Но другим я видел: Кровосос стоял надо мной, смотря вниз. На его когте, том самом, поблёскивала алая полоса. Моя кровь. Он поднёс когтистую лапу к своей морде, к щупальцам вокруг рта, будто пробуя на вкус. Не кровь. Страх. Боль. Отчаяние.
И тогда снаружи грянул выстрел. Потом ещё один. Крики: «Саня! Держись! Отходи!», «Бросай гранату!»
Мои ребята. Они всё-таки решились.
Зачем стреляли? В кого? Отвлечь Хозяина хотели?
Кровосос медленно повернул голову к выходу. Потом снова посмотрел на меня. И в его позе я прочитал не злобу, а презрение. Я был уже не интересен. Я был решённой задачей. Наказанным нарушителем. А там, снаружи, трещали новые, громкие, наглые звуки. Новые возмутители его спокойствия и закона тишины.
Он бросил меня. Просто развернулся и, не становясь невидимым, тяжёлой, влажной поступью направился к выходу из морга, в сторону выстрелов. Я лежал, хватая ртом воздух, и слышал, как там началась короткая, яростная канонада, крики ужаса, а потом – внезапная, абсолютная тишина.
Через какое-то время в проёме показался Вареник. Лицо белое, как мел. Он увидел меня, ахнул, бросился, стал рвать свою куртку на бинты.
– Жив... Держись, Санька! – бормотал он, а сам трясся.
– Он... они? – смог выдавить я.
– Ушёл... – прошептал Вареник, заматывая мне голову. – Барина... не стало. Кислый ранен. Мы... мы ему в упор почти весь магазин выстрелили. А он... будто сквозь туман прошёл. И исчез. Просто растворился.
Они вынесли меня. Фотографию я не искал. Наверное, она так и осталась там, в луже моей крови, на кафеле морга. Может, Кровосос вернулся и порвал её. Не знаю.
Рваный замолчал. Он провёл пальцами по шраму, теперь уже не глядя в костёр, а куда-то внутрь себя.
– Так я и стал Рваным. Не потому что рану зашили кое-как. А потому что разорвали. Разорвали ту нитку, что связывала меня с тем глупым Санькой, который верил в удачу, в дружбу и в то, что от Зоны можно просто взять то, что нужно, и уйти. Кровосос научил меня главному: здесь всё имеет цену. И цена эта – не в патронах или артефактах. Она в тишине. В твоём праве на неё. Я нарушил его тишину. И он вырезал эту цену у меня на лице. Навсегда.
Он посмотрел на притихшего, побледневшего, разом протрезвевшего Малыша.
– Так что носи свой артефакт, пацан. Но помни: самое ценное, что у тебя есть – это не он. Это твоя незаметность. Твоя способность быть тише этой самой тишины. А иначе... найдётся Хозяин, который захочет выставить тебе счёт. И расплатиться придётся не деньгами.
Вокруг костра не было слышно даже дыхания. Только треск поленьев да далёкий, тоскливый вой ветра в руинах. И каждый теперь смотрел на шрам Рваного не как на уродливую отметину, а как на предупреждение, выгравированное на живом теле самой Зоной.