В одном лесу, у самого края непроходимого болота, стоял добротный домик с кирпичной трубой, из которой постоянно вился теплый дымок. В домике жила кикимора. Та самая, которую во всех сказках так и называют — кикимора болотная. А в глубине леса, в самой его чаще, в дупле давно трухлявого старого дуба, жил леший. Он был ворчлив, как сухой пень, но в душе — добрый, как... ну, прям как летний гриб.
Каждое воскресенье, ровно в полдень, леший, хмурясь на яркое солнце, брал берестяной туесок с травами да ягодами и шлёпал к домику с трубой. Шёл и непременно ворчал:
— Тропа размыта… Солнце слепит… Птицы очень уж горластые.
Он никогда не стучал. Просто входил, шумно вешая свою мохнатую шапку на крючок, и бухался в крепкое кресло у камина — то самое, сказочное, из коряги.
— Дорога сегодня пыльная, — бурчал он первым делом.
Кикимора, прядущая у печки, лишь качала головой и ставила перед ним глиняную чашку:
— Попей-ка, охолонись - квасок свежий, поспел аккурат перед твоим приходом.
Они почти не разговаривали. Леший хмуро наблюдал за огнём, попивая щекочущий нос знатный квасок кикиморы. Иногда ворчал:
— Берёзы на опушке очень уж шепчутся. Непонятно. Беспокойно.
Кикимора, не отрываясь от веретена, отвечала:
— Они просто сплетничают с ветром. Ешь-ка пирог, он с морошкой.
Леший хмурился, но отламывал большой кусок и жевал с видом сурового, но глубокого удовлетворения.
Однажды он принёс с собой корягу, весь путь ворча на её неподатливость. Всё воскресенье он строгал её ножом, бормоча под нос:
— Вот, с-сучок… Твёрдая, негодная.
К вечеру из коряги получилась прекрасная вешалка для сушки трав. Леший посмотрел на неё с суровым видом:
— Ну, куда это годится? Кривовато, — пробурчал он.
— Идеально!, — сказала кикимора, и сразу повесила на неё пучок душицы.
Леший же лишь фыркнул, но уголки его усов заметно дёрнулись вверх.
Бывали воскресенья, когда за окном бушевала непогода. Леший, слушая вой ветра, ворчал:
— Опять метель затеяла, безобразие. Ни пройти, ни проехать.
А сам придвигал своё кресло ближе к камину, и в его ворчании слышалась благодарность за то, что здесь, внутри, сухо, тепло и тихо.
Они молчали. Он чинил её треснувшую ступку, ворча на хрупкость камня. Она подливала ему горячий сбитень, не спрашивая.
И вот однажды, глядя на огонь, леший хрипло проговорил, не переставая хмуриться:
— Народу в лесу — тьма: водяной, феи, тролли, гномы… Все шумят, суетятся, волшебничают наперегонки. А ведь…, - он сделал паузу, будто признаваясь в чём-то постыдном, - А ведь воскресенье провести не с кем. Сюда, в эту тишь, тянет. Хоть и ворчу.
Кикимора отложила деревянные спицы с почти довязанным ярким шарфом для лешего.
— Ты ворчишь не на тишину, — улыбаясь сказала она. — Ты ворчишь на весь остальной шум недели, который мешает этой тишине. А это, знаешь ли, совсем другое дело.
Леший промычал что-то невнятно-неразборчивое, что, видимо, могло означать: «Может, и так». Он отломил ещё пирога, уже не ворча на его размер, плюхнул на него щедрую ложку малинового варенья и устроился поудобнее, глядя, как кикимора снова берётся за свою бесконечную пряжу.
За окном сгущались сумерки, полные лесных тайн и шорохов. А в комнате царил мир — тот особый, прочный мир, который бывает только между теми, кому не нужно прятать своё ворчание, потому что под ним ясно видно самое важное: «Я рад, что ты здесь». © Влада Губанова