Говорят, что красота — это дар. Но в доме на Озёрном шоссе она стала моим проклятием.
Я никогда не стремилась затмить Элеонору. Моя работа заключалась в том, чтобы её жизнь была безупречной: идеально отглаженные шелковые простыни, свежесрезанные гортензии в столовой к восьми утра и тишина, которую не должен был нарушать даже звук моих шагов. Я носила серую, намеренно мешковатую форму, убирала волосы в тугой пучок и почти не пользовалась косметикой. Но, видимо, даже этого было недостаточно, чтобы скрыть разницу между её вымученным лоском и моей молодостью.
— Марина, ты опять забыла протереть антикварное зеркало в малой гостиной? — голос Элеоноры прозвучал как хруст сухого льда.
Я замерла со стопкой полотенец в руках.
— Простите, Элеонора Викторовна. Я закончила там десять минут назад. Возможно, осела пыль?
Она стояла в дверях, скрестив тонкие руки на груди. Ей было сорок пять, и она тратила целые состояния на то, чтобы выглядеть на тридцать. Но злость, которая вечно тлела в её глазах, прибавляла ей добрый десяток лет. Она подошла ко мне вплотную. Я почувствовала резкий аромат её парфюма — тяжелого, удушливого, пахнущего перезрелыми лилиями.
— Ты слишком часто смотришься в зеркала, когда думаешь, что я не вижу, — прошипела она. — Прислуга должна быть незаметной. Как предмет мебели. А ты… ты как будто специально выставляешь себя напоказ.
Это было несправедливо. Я работала по двенадцать часов в сутки, чтобы оплатить счета и помочь матери. Но в этом доме логика не работала. Здесь правила только паранойя хозяйки.
— Я просто выполняю свои обязанности, — тихо ответила я, глядя в пол.
— Свои обязанности? — раздался мужской голос за моей спиной.
Это был Виктор, муж Элеоноры. Мужчина, из-за которого моя жизнь превратилась в ад за последние три месяца. Он был моложе жены на пять лет — холеный, с масляным взглядом человека, который привык получать всё, что хочет, просто по праву рождения или удачного брака.
— Эля, зачем ты снова придираешься к девочке? — Виктор прошел мимо, как бы невзначай задев моим плечом своё. — Марина — лучшая горничная, которая у нас была. Посмотри, как сияет паркет.
Он улыбнулся мне — той самой улыбкой, от которой мне хотелось немедленно пойти и вымыться с мылом. В его глазах не было доброты, только липкий интерес охотника.
Лицо Элеоноры пошло красными пятнами. Это был конец. Она не могла сорваться на мужа, от которого зависела финансово, поэтому весь яд предназначался мне.
— Свободна, — выплюнула она. — Иди на кухню. И чтобы до вечера я тебя не видела на втором этаже.
Я почти бежала по коридору, стараясь сдержать слезы. Но на повороте в восточное крыло я едва не сбила с ног пожилую женщину в инвалидном кресле.
— Ох, простите, Анна Павловна! Я не заметила… — я резко затормозила, поправляя плед на её ногах.
Анна Павловна была матерью Виктора. Но, в отличие от своего сына и невестки, она была «старой кровью». Именно она построила ту финансовую империю, плодами которой теперь пользовались эти двое. После инсульта она почти не говорила и большую часть времени проводила в своих покоях, игнорируемая собственной семьей. Элеонора считала её обузой, Виктор — досадным напоминанием о том, что он лишь наследник, а не создатель.
Старая дама внимательно посмотрела на меня. Её глаза, всё еще острые и ясные, казалось, видели меня насквозь. Она коснулась моей руки своей — сухой и легкой, как бумажный лист.
— Плакала? — её голос был тихим, с хрипотцой.
— Нет, что вы. Просто пыль в глаз попала, — соврала я, натянуто улыбаясь.
Она покачала головой и жестом указала на шахматный столик в углу своей комнаты.
— Посиди со мной, Марина. Расскажи… что там на улице. Цветут ли каштаны?
В этом доме я была единственной, кто разговаривал с ней не как с объектом ухода, а как с человеком. Я читала ей газеты, рассказывала о городских новостях, а иногда мы просто молчали. Она была моим единственным утешением в этом склепе из золота и мрамора.
Но в тот вечер всё окончательно рухнуло.
Я заканчивала уборку в кабинете Виктора. Было поздно, я думала, что он уехал в клуб. Внезапно дверь заперлась на щелчок. Я обернулась. Виктор стоял у двери, расслабив узел галстука.
— Марина, Марина… — протянул он, медленно приближаясь. — Ты ведь понимаешь, что я могу сделать твою жизнь гораздо проще? Тебе не придется махать тряпкой. Одно моё слово — и у тебя будет квартира, машина…
— Виктор Игоревич, откройте дверь, — мой голос дрожал, хотя я пыталась звучать твердо.
— Брось, — он сократил расстояние, загоняя меня в угол между столом и окном. — Ты же видишь, как Эля бесится. Она тебя всё равно выживет. А со мной ты будешь под защитой.
Он протянул руку, чтобы коснуться моей щеки. Я оттолкнула его с такой силой, что он пошатнулся.
— Не смейте! — выкрикнула я.
В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Элеонора. Её лицо превратилось в маску ярости. Она не видела, как я отбивалась. Она видела только нас двоих в полумраке кабинета.
— Вон, — прошептала она. — Вон из моего дома!
— Эля, это не то, что ты думаешь! — тут же заюлил Виктор, мгновенно превратившись из хищника в жалкого труса. — Она сама… она зашла сюда, начала жаловаться на нехватку денег, начала вешаться на меня…
Я смотрела на него с ужасом. Как человек может так нагло лгать?
— Я сказала: пошла вон! — Элеонора сорвалась на крик. — Собирай свои тряпки и убирайся! Никаких расчетов. Никаких рекомендаций. Если я увижу тебя в радиусе километра от этого дома, я вызову полицию и обвиню в краже моих колец. И поверь мне, мне поверят.
Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё онемело. Я посмотрела на Виктора — он отвел взгляд, рассматривая свои ногти. Я посмотрела на Элеонору — в её глазах была победа. Она наконец-то избавилась от конкурентки, которую сама же и выдумала.
Через двадцать минут я стояла за воротами особняка с одной сумкой в руках. Шел проливной дождь. У меня в кармане было всего несколько купюр — остатки прошлой зарплаты. Впереди была неизвестность, а за спиной — захлопнутые двери ада.
Но Элеонора совершила одну ошибку. Она забыла, что в этом доме она была не самой главной.
Уходя, в окне второго этажа я увидела силуэт Анны Павловны. Она стояла у окна, опираясь на ходунки, чего не делала уже год. И она смотрела прямо на меня. В её руке был зажат мобильный телефон, который я когда-то помогла ей спрятать от «заботливой» невестки.
Дождь превратился в ледяную стену, смывающую последние крупицы тепла из моего тела. Я шла по шоссе, прижимая к себе промокшую сумку, в которой уместилась вся моя нехитрая жизнь: две смены одежды, старая фотография мамы и томик стихов, который я так и не успела дочитать.
Элеонора знала, куда бить. Увольнение без выходного пособия в середине месяца означало, что мне нечем платить за комнату в общежитии, которую я снимала. В кошельке — жалкие две тысячи рублей, оставшиеся от «чаевых», которые мне когда-то тайком дала Анна Павловна. На них не снимешь даже койку в хостеле на неделю.
Я дошла до автобусной остановки и опустилась на мокрую скамью. Зубы выбивали дробь. Телефон в кармане завибрировал. Сердце подпрыгнуло: неужели Виктор осознал, что натворил? Или Элеонора решила сменить гнев на милость?
На экране высветился незнакомый номер.
— Да? — хрипло ответила я.
— Марина, деточка, не оборачивайся и не ищи меня глазами, — раздался в трубке тихий, но удивительно властный голос.
Это была Анна Павловна. Но её голос не был слабым, как обычно в присутствии сиделок. Он звучал так, будто она снова сидела во главе совета директоров своего холдинга.
— Анна Павловна? Как вы… откуда у вас этот номер?
— Я не всегда была немощной старухой, запертой в четырех стенах, — в её голосе послышалась горькая усмешка. — Слушай меня внимательно. Я видела всё, что произошло в кабинете Виктора. У меня там стоит скрытая камера. Мой сын — дурак, а его жена — завистливая змея. Но они забыли, что этот дом всё еще принадлежит мне по документам. Как и всё остальное.
Я затаила дыхание. Мимо проносились дорогие машины, обдавая остановку брызгами, но сейчас мне казалось, что я нахожусь в центре какого-то шпионского романа.
— Тебе сейчас нельзя возвращаться домой, — продолжала она. — Элеонора уже позвонила в агентство, через которое тебя нанимали. Она внесла тебя в «черный список» по всему городу с пометкой «склонность к воровству и домогательствам». Тебя не возьмут даже полы мыть в супермаркет.
— Но за что?! — из глаз брызнули слезы. — Я же ничего не сделала!
— Именно за это, Марина. За то, что ты лучше неё. За то, что ты молода и честна. Слушай приказ. На остановку сейчас подъедет черный минивэн. Номер 707. Садись в него. Водителя зовут Степан, он предан мне уже тридцать лет. Он отвезет тебя в безопасное место.
Я хотела возразить, спросить, зачем ей это нужно, но вдали уже показались огни тяжелого автомобиля. Степан, седовласый мужчина с военной выправкой, вышел и молча открыл передо мной дверь.
— Садитесь, Марина. Анна Павловна распорядилась.
Меня привезли в небольшую, но безупречно чистую квартиру на окраине города. Там была теплая одежда, еда в холодильнике и — самое главное — тишина. Степан оставил мне конверт и сказал: «Ждите звонка. Хозяйка скажет, что делать дальше».
Следующие три дня я провела как в тумане. Я вздрагивала от каждого шороха, ожидая, что в дверь ворвется полиция. Но на четвертый день телефон ожил снова.
— Как ты, Марина? Отогрелась? — голос Анны Павловны звучал бодро.
— Спасибо вам большое. Но я не могу просто так… я должна вернуть вам деньги за квартиру и еду.
— Ты вернешь мне долг по-другому, — отрезала она. — Моя невестка и сын решили, что я окончательно выжила из ума. Вчера они пригласили нотариуса, чтобы я подписала доверенность на управление всеми активами «Павлов Групп». Виктор влез в долги, о которых Элеонора даже не подозревает. Ему нужны деньги, и он готов пойти на всё.
Я вспомнила лощеные руки Виктора и его сальный взгляд. Теперь он казался мне не просто противным, а опасным.
— Они думают, что я — овощ. Но я собираю досье. Мне нужен человек «снаружи», которому я могу доверять. Степан слишком заметен, его знают все конкуренты. А ты… ты для них стерта с лица земли.
— Что я должна сделать?
— Для начала — измениться. Элеонора выгнала «серую мышку». Теперь мне нужно, чтобы ты стала кем-то другим. Кем-то, кого они не узнают, даже если столкнутся в лифте. Я записала тебя в салон к моему старому другу. Завтра Степан отвезет тебя. И еще… Марина, ты когда-нибудь слышала о компании «Аргус»?
Я отрицательно покачала головой.
— Это инвестиционный фонд, который якобы хочет выкупить часть моих акций. На самом деле это подставная контора Виктора. Он хочет украсть у собственной матери то, что она строила сорок лет. Завтра в ресторане «Эрмитаж» состоится их негласная встреча с представителем фонда. Ты должна быть там. Не как прислуга. Как гостья.
На следующее утро я не узнала себя в зеркале. Стилист, к которому меня привез Степан, сотворил чудо. Мои длинные волосы, которые я всегда прятала в пучок, теперь рассыпались по плечам мягкими каштановыми волнами с золотистым отливом. Легкий макияж подчеркнул высокие скулы и глубину моих серых глаз, которые раньше казались тусклыми от усталости.
Когда я надела изумрудное шелковое платье, присланное Анной Павловной, я замерла. Из зеркала на меня смотрела уверенная, ослепительно красивая женщина. Та, которой Элеонора так боялась.
— Прислуга не должна быть красивее хозяйки? — прошептала я своему отражению. — Посмотрим, что ты скажешь теперь, Элеонора Викторовна.
Вечер в «Эрмитаже» был пропитан запахом дорогих сигар и запредельных амбиций. Я сидела за дальним столиком, потягивая минеральную воду, и чувствовала себя актрисой на сцене. Виктор и его «партнер» сидели через три стола от меня. Виктор выглядел нервным, он постоянно поправлял запонки и оглядывался.
В какой-то момент в зал вошла Элеонора. Она была в своем репертуаре: меха, бриллианты, взгляд, полный презрения ко всему миру. Она подошла к мужу, и они начали о чем-то спорить.
Я прикрылась меню, чувствуя, как сердце колотится в горле.
«Только не узнайте меня», — молила я.
Но судьба распорядилась иначе. Виктор, пытаясь уйти от неприятного разговора с женой, резко встал и направился в сторону бара. Его путь пролегал прямо мимо моего столика. В какой-то момент он споткнулся — или просто засмотрелся на «незнакомку» в изумрудном платье. Его бокал с вином опасно наклонился, и несколько капель упали на скатерть прямо передо мной.
— Ох, простите великодушно! — воскликнул он, расплываясь в той самой улыбке, которую я так ненавидела. — Я был ослеплен вашей красотой и потерял координацию. Позвольте мне искупить вину и угостить вас…
Он осекся. Он стоял всего в полуметре от меня. Я медленно подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. В его глазах промелькнуло узнавание, смешанное с абсолютным шоком.
— Марина? — выдохнул он. — Этого не может быть…
В этот момент к нам подошла Элеонора.
— Витя, что ты здесь застрял? С кем ты… — она замолчала на полуслове, впившись взглядом в моё лицо.
Я медленно встала, расправила плечи и улыбнулась самой холодной улыбкой, на которую была способна.
— Добрый вечер, Элеонора Викторовна. Кажется, вы говорили, что я не должна попадаться вам на глаза в радиусе километра? Простите, я не рассчитала расстояние. Здесь такой прекрасный интерьер, почти как в вашем доме… только люди приличнее.
Лицо Элеоноры стало белее её жемчужного ожерелья. Она открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть, но в этот момент мой телефон завибрировал. Сообщение от Анны Павловны: «Пора. Выводи их из равновесия. Сегодня они подпишут себе приговор».
Тишина за нашим столиком была такой густой, что её можно было резать ножом. Элеонора хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Её холеные пальцы судорожно сжали ремешок сумочки от Hermès так сильно, что костяшки побелели.
— Ты... как ты смеешь?! — наконец выдавила она, переходя на свистящий шепот. — Откуда у тебя это платье? Украла? Витя, почему ты молчишь? Вызови охрану! Эта девка пробралась в приличное место, чтобы шантажировать нас!
Виктор, напротив, не выглядел возмущенным. В его глазах первоначальный шок сменился жадным, лихорадочным блеском. Он смотрел на меня так, будто видел впервые, и в этом взгляде было нечто более омерзительное, чем его прежние приставания. Теперь он видел во мне не просто симпатичную прислугу, а женщину, которая смогла преобразиться в нечто статусное.
— Эля, успокойся, — процедил он, не отрывая от меня глаз. — Не устраивай сцену. Мы в «Эрмитаже», здесь полно прессы и бизнес-партнеров. Ты хочешь, чтобы завтра в таблоидах написали, как ты истеришь из-за бывшей горничной?
— Бывшей?! — Элеонора почти сорвалась на крик. — Она воровка! Она вымогательница!
Я сделала глоток воды, стараясь, чтобы мои руки не дрожали. Внутри всё пело от странного, пугающего восторга. Раньше я боялась их тени, а теперь они выглядели жалкими.
— Воровство — это серьезное обвинение, Элеонора Викторовна, — спокойно произнесла я. — Особенно если оно не подкреплено доказательствами. А вот подделка подписей на банковских документах и вывод активов через фиктивные фонды — это уже уголовная статья. Не так ли, Виктор Игоревич?
Виктор заметно вздрогнул. Его маска уверенности дала трещину.
— О чем ты шепчешь, Марина? Ты пересмотрела сериалов?
— «Аргус Ивествестмент», — я произнесла это название максимально четко. — Интересное название для компании, которая собирается «спасти» бизнес вашей матери. Жаль только, что её единственный учредитель — ваш офшорный счет на Кипре.
Лицо Виктора приобрело землистый оттенок. Он быстро оглянулся на своего «партнера», который сидел за соседним столом и уже начал проявлять беспокойство. Элеонора же переводила взгляд с мужа на меня, ничего не понимая, но чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног.
— Откуда... откуда у тебя эта информация? — голос Виктора стал едва слышным.
Я не ответила. Вместо этого я встала, поправила изумрудный шелк платья и наклонилась к ним чуть ближе.
— Наслаждайтесь ужином. Это, пожалуй, последний раз, когда вы можете позволить себе такое меню. Скоро счета «Павлов Групп» будут заморожены для внутреннего аудита.
Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя на своей спине их испепеляющие взгляды. На улице меня уже ждал Степан. Как только я села в машину, напряжение последних минут вышло из меня вместе с глубоким вздохом.
— Вы отлично справились, Марина, — сказал Степан, глядя в зеркало заднего вида. — Анна Павловна наблюдала за вами через камеру вашего телефона. Она довольна. Теперь мы едем в загородный дом. Настало время для финального аккорда.
Загородный дом Анны Павловны находился в часе езды от города. Это было её личное убежище, о котором Виктор и Элеонора почти забыли, считая его старой дачей. Но внутри это был современный командный центр.
Когда я вошла в гостиную, Анна Павловна сидела в своем кресле, окруженная мониторами. Рядом с ней стоял молодой человек в строгом костюме — адвокат.
— Подойди ко мне, девочка, — позвала она. Её голос больше не был хриплым. В нем звучала сталь. — Ты заставила их нервничать. Виктор уже позвонил своим юристам, пытается ускорить сделку с «Аргусом». Он загнан в угол, а значит — совершит ошибку.
— Анна Павловна, — я присела на пуфик рядом с ней. — Почему вы доверили это мне? У вас есть адвокаты, служба безопасности...
Она коснулась моей щеки сухой рукой.
— Потому что все они — наемники, Марина. Они служат тому, кто больше платит. А ты была добра ко мне, когда я была для всех «старой развалиной». Ты не искала выгоды. Ты видела во мне человека. В моем мире это самая редкая и дорогая валюта.
Она указала на один из мониторов. На нем было изображение из гостиной того самого особняка, откуда меня вышвырнули. Виктор и Элеонора только что вернулись. Они яростно ругались.
— Ты спал с ней?! — визжала Элеонора на экране, швыряя в мужа вазу. — Откуда у неё эти сведения? Ты рассказывал этой девке о наших делах в постели?
— Да не спал я с ней! — орал в ответ Виктор. — Она сама всё узнала! Кто-то ей помогает, дура ты набитая! Мы разорены, если завтра утром не подпишем бумаги у матери!
Анна Павловна усмехнулась.
— Завтра они приедут сюда. Они будут ползать на коленях, просить, угрожать. Они привезли с собой нового нотариуса — подкупленного, разумеется. Они думают, что завтра я подпишу приговор своей империи.
— А на самом деле? — спросила я.
— А на самом деле, завтра ты официально станешь моим доверенным лицом и вице-президентом фонда «Наследие Павловой». Я переписываю контрольный пакет акций на благотворительный траст, которым будешь управлять ты под моим присмотром. Мой сын не получит ни копейки сверх того, что положено по закону о минимальном содержании. А Элеонора...
Анна Павловна сделала паузу, и в её глазах блеснула холодная искра.
— Элеонора узнает, что такое настоящая бедность. Она ведь так любит красивые вещи. Пусть попробует сохранить свой лоск, работая кассиром в пригороде.
Ночь прошла в подготовке документов. Я почти не спала. Утром, когда солнце только начало золотить верхушки сосен, к воротам поместья подъехал черный внедорожник Виктора.
Они вошли в дом уверенно, хотя под глазами у обоих залегли глубокие тени. Элеонора была в черном, словно уже надела траур по своим амбициям. Виктор сжимал в руках папку с документами.
— Мама, мы приехали, — Виктор подошел к Анне Павловне, стараясь придать голосу нежность. — Мы подумали, что тебе тяжело в этом старом доме. Давай подпишем бумаги, и мы перевезем тебя в лучший пансионат в Швейцарии.
Элеонора стояла чуть позади, сохраняя надменное выражение лица, пока её взгляд не упал на меня. Я вышла из тени стеллажей, держа в руках стопку папок. Сегодня на мне был строгий темно-синий костюм, а волосы собраны в безупречный узел.
— Доброе утро, — сказала я. — Прежде чем вы начнете, позвольте ознакомить вас с повесткой дня.
Виктор побледнел и выронил свою папку. Листы рассыпались по ковру.
— Ты?! Опять ты? Мама, что эта девка делает в твоем доме? Она же воровка!
Анна Павловна медленно поднялась из кресла. Без помощи ходунков. Она стояла прямо, и её величие заполняло комнату.
— Единственные воры в этой комнате — вы, — тихо сказала она. — Марина не прислуга. С сегодняшнего дня она — ваш новый кошмар. Она — генеральный директор «Павлов Групп» по моему распоряжению. А вы... вы здесь только для того, чтобы подписать документы о расторжении всех ваших полномочий. В противном случае, Степан передаст папку с материалами по «Аргусу» в прокуратуру прямо сейчас.
Элеонора задрожала. Её мир, построенный на лжи и унижении других, рушился на глазах. Она посмотрела на меня, и в её взгляде больше не было ярости. Только животный, парализующий страх.
— Этого не может быть... — прошептала она. — Это всего лишь горничная...
— Бывшая горничная, — поправила я, кладя перед ней ручку. — Подписывайте, Элеонора Викторовна. Не заставляйте нас ждать. У нас сегодня очень много дел по очистке этого дома от мусора.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Виктор смотрел на мать так, словно она только что превратилась в мифическое чудовище. Его руки, всегда такие ухоженные и уверенные, теперь мелко дрожали, когда он потянулся к рассыпанным по ковру бумагам своего фальшивого фонда.
— Мама, ты не понимаешь… тебя обработали! — закричал он, срываясь на визг. — Эта девчонка — мошенница! Она втерлась к тебе в доверие, пока ты была слаба! Ты совершаешь ошибку, отдавая ей всё!
Анна Павловна сделала шаг вперед. Один-единственный шаг, но Виктор инстинктивно отпрянул.
— Ошибку я совершила тридцать пять лет назад, когда решила, что из тебя вырастет достойный человек, — её голос был подобен удару бича. — Я давала тебе шансы, Виктор. Десятки шансов. Я смотрела, как ты разбазариваешь семейный капитал на кутежи и сомнительные сделки. Я терпела твою жену, которая обращалась со мной как с поломанной мебелью. Но когда ты попытался украсть у собственной матери последнее, используя при этом грязные махинации против невинной девушки… тогда ты перестал быть моим сыном. Ты стал просто неэффективным менеджером, которого пора уволить.
Элеонора, которая до этого момента стояла как вкопанная, вдруг бросилась к моим ногам. Это было зрелище, от которого внутри всё переворачивалось: женщина, еще вчера считавшая себя королевой мира, теперь хваталась за подол моего делового костюма.
— Марина… Мариночка, прости меня! — запричитала она, и тушь потекла по её щекам черными ручьями. — Я была не в себе. Ревность, это всё проклятая ревность! Я знала, что Витя на тебя смотрит, я просто хотела защитить свой брак. Пожалуйста, не губи нас. Поговори с ней. Мы отдадим тебе всё, что ты захочешь. Хочешь тот дом? Забирай! Только не полиция, умоляю!
Я смотрела на неё сверху вниз и не чувствовала ни капли злорадства. Только глубокую, выматывающую скуку.
— Прислуга не должна быть красивее хозяйки, помните? — тихо спросила я, осторожно высвобождая ткань костюма из её пальцев. — Вы судили людей по обертке, Элеонора Викторовна. Вы думали, что если у человека нет счета в банке, то у него нет души, ума и достоинства. Но красота — это не только лицо. Это поступки. А ваши поступки пахнут тленом.
Я жестом указала Степану на стол.
— Документы.
Виктор и Элеонора подписали всё. Отказ от прав на управление активами, передачу долей в холдинге в трастовый фонд и согласие на добровольное освобождение особняка на Озёрном шоссе в течение двадцати четырех часов. Их подписи были кривыми и ломаными — подписями людей, которые только что лишились своей брони.
— У вас останется квартира в спальном районе, оформленная на имя Виктора еще в юности, — добавила Анна Павловна, когда они закончили. — И небольшое ежемесячное пособие. Ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но недостаточно, чтобы купить хотя бы одну пару твоих любимых туфель, Элеонора. Ищите работу. Говорят, в клининговых компаниях сейчас нехватка кадров.
Когда за ними закрылась тяжелая дубовая дверь, в доме стало удивительно легко дышать.
— Вы действительно доверяете мне всё это? — я повернулась к Анне Павловне, чувствуя, как на плечи ложится груз огромной ответственности. — Я ведь всего лишь…
— Ты та, кто ты есть, Марина, — прервала она меня. — Образование мы тебе обеспечим. Степан поможет с безопасностью. А характер у тебя уже есть. Это то, чему не научат ни в одном университете. Ты прошла проверку властью и унижением, сохранив человечность.
Прошло полгода.
Я стояла на балконе офиса «Павлов Групп» на сорок втором этаже, глядя на огни ночного города. На мне был строгий жакет, а на столе лежали отчеты о первой крупной благотворительной инициативе нашего фонда — строительстве реабилитационного центра для пожилых людей.
Моя жизнь изменилась до неузнаваемости. Я больше не вставала в пять утра, чтобы гладить чужие простыни. Теперь мой день состоял из совещаний, юридических тонкостей и стратегического планирования. Мама переехала в хороший санаторий, где ей оказывали лучший уход, и я наконец-то могла не считать каждую копейку перед походом в аптеку.
Недавно я случайно увидела Элеонору. Она стояла на остановке, кутаясь в поношенное пальто, которое когда-то, вероятно, отдала бы своей горничной. Она выглядела постаревшей, ссутулившейся. Она меня не заметила — я проехала мимо в служебном автомобиле. Я не почувствовала торжества. Только тихую грусть о том, как легко люди теряют лицо, когда у них отнимают декорации.
Дверь в кабинет тихо открылась. Вошел Степан.
— Марина Алексеевна, Анна Павловна звонила. Просила напомнить, что шахматная партия назначена на восемь. И она не намерена поддаваться только потому, что вы теперь её правая рука.
Я улыбнулась.
— Скажи ей, что я уже подготовила гамбит, который она не ждет.
Я взяла свою сумку и вышла из кабинета. Проходя мимо большого зеркала в холле, я на секунду задержалась. Там стояла женщина с ясным взглядом и прямой осанкой. Она была красива. Но теперь эта красота больше не была опасностью. Она была её силой.
Справедливость в мелодрамах всегда торжествует ярко и громко. Но в жизни она звучит тихим шелестом подписанных бумаг и спокойным сном человека, который знает: честь не продается, а настоящая хозяйка положения — та, у кого чисто не только в доме, но и в сердце.
