Панихида прошла сухо и быстро, как будто отбывали номер. Такими и должны быть прощания с одинокими тётями, о которых помнят раз в год по звонку, — думала Анна, стоя у гробовой крышки из светлого пластика. Тётя Катя лежала в простом тёмно-синем платье, руки сложены на груди, пальцы — странно изящные для восьмидесятилетней женщины, всю жизнь проработавшей библиотекарем. Лицо было восковым и абсолютно чужим. Анна пыталась вызвать в памяти живое лицо, но всплывало только размытое пятно: очки в тонкой оправе, седой пучок волос, всегда чуть тронутый пылью книжных фондов. И запах. Да, запах — старой бумаги, лавандового саше и немного нашатырного спирта, которым она протирала стёкла очков.
Священник прочитал короткую литию, его голос сливался с гудением люминесцентных ламп в крошечном зале ритуального агентства. Пришли три человека кроме Анны: две коллеги-пенсионерки с кафедры технической литературы и соседка снизу, принесшая пластиковый контейнер с печеньем «на помин души». Они перешёптывались о проблемах с ЖКХ, бросая на гроб беглые, дежурно-скорбные взгляды. Никто не плакал. Анна тоже не плакала. Она чувствовала только лёгкое, но стойкое онемение где-то под рёбрами — знакомое чувство профессионального долга, не окрашенное личной болью. Она была здесь, потому что надо. Потому что кроме неё, кажется, не было больше никого.
После церемонии ей вручили ключи — два старомодных, тяжёлых ключа на простом проволочном кольце, и прозрачный файл с документами. Соседка, захлёбываясь деталями, рассказала, как тётя Катя три дня не выходила, и как она, соседка, почуяла «неладное» по отсутствию звука радио «Маяк» в семь утра. Анна кивала, думая о том, что сегодня пятница, тринадцатое, и ей нужно вернуться в мастерскую к вечеру — срочный заказ от музея-усадьбы, разрыв на подлинной шпалере начала XVIII века.
Квартира тёти Кати находилась в старом кирпичном доме возле парка. Подъезд пахнет котом и жареной рыбой. Анна поднялась на третий этаж, вставила ключ в скважину с трудом — механизм давно не смазывали. Дверь отворилась с протяжным скрипом, выпустив на лестничную клетку волну спёртого, неподвижного воздуха.
Она замерла на пороге.
Время здесь остановилось, самое позднее, в конце девяностых. Анна поняла это сразу, одним взглядом. Маленькая прихожая: вешалка, криво висящее зеркало в дубовой рамке, стопка газет «Аргументы и факты» на табуретке. Дальше — гостиная, она же комната. Телевизор «Рубин» с выпуклым экраном, накрытый кружевной салфеткой. На салфетке — флакон духов «Белая сирень», почти полный, и пара фарфоровых слоников. Диван, затянутый плотным синим ситцем с выцветшими розами. Книжная полка, доверху забитая потрёпанными томами в одинаковых тёмно-синих переплётах — технические справочники, сборники нормативов. На пианино, которое, как Анна помнила, никогда не звучало, лежал раскрытый сборник нот, покрытый ровным, бархатным слоем пыли. Пыль была повсюду — на подоконниках, на листьях давно засохшего фикуса, на стекле фотографии, где тётя Катя лет сорока стояла у книжного стеллажа, строгая и не улыбающаяся.
Анна сделала шаг внутрь. Пол скрипнул под линолеумом. Она почувствовала себя не родственницей, а археологом, случайно обнаружившей законсервированную капсулу чужой жизни. Чужой, тихой, лишённой резких событий жизни. Было тихо настолько, что звенело в ушах. Она прошлась по комнате, не решаясь ничего трогать. На кухне — чисто, почти стерильно. Тарелки в шкафу расставлены по размеру. В холодильнике — пустая банка из-под солёных огурцов и пачка сливочного масла в пергаменте, на углу которой аккуратно выведена шариковой ручкой дата: «12.01». Почти месяц назад.
Ей стало не по себе от этой упорядоченности. От этого молчаливого, идеального быта, который внезапно оборвался. Она собиралась уже уходить, оставив разбор на потом, на «как-нибудь», когда взгляд её упал на дверь на застеклённый балкон.
Дверь была прикрыта, но не заперта. Анна отворила её. Балкон был узкий, заставленный ящиками с землёй от давно погибших цветов. И в самом дальнем углу, под старым драповым пальтом цвета хаки, накрытый им с головой, стоял сундук.
Он был некрасивый, утилитарный. Не ларец с инкрустациями, а дорожный сундук из толстых досок, окованный по углам и вдоль швов потускневшими, грубыми железными полосами. Замок — простой, но массивный. На крышке, у самого края, темнело пятно — то ли от воды, то ли от чего-то ещё. Сундук выглядел чужеродно в этой капсуле аккуратной старости, как будто его принесли сюда из другого измерения, из мира, где вещи имеют вес, историю и не стыдятся своей поношенности.
Анна, не раздумывая, сбросила пальто на пол. Пыль взметнулась столбом в луче зимнего солнца, прорезавшего грязное стекло балкона. Она присела на корточки перед сундуком. Дыхание стало чуть чаще. В её профессии реставратора старые сундуки были не редкостью. Но этот… этот был другим. Он не просил, чтобы его любовались. Он просто ждал.
Она протянула руку и коснулась одной из железных оковашек. Металл был ледяным, он будто вытягивал тепло из кончиков пальцев. Под подушечкой осталось ощущение шершавой, неровной поверхности, покрытой тончайшим слоем ржавчины. Это был не декоративный элемент. Это была броня. Защита. Или оковы.
На крышке, рядом с замком, была привинчена маленькая, потёртая табличка. Анна наклонилась ближе, чтобы разобрать выгравированные буквы, почти стёршиеся от времени. «Е. Л. Липская». Екатерина Леонидовна. Тётя Катя.
Ключ. Где ключ? Анна вернулась в комнату, начала обыскивать ящики письменного стола. Верхний был завален квитанциями, аккуратно перевязанными бечёвкой. Во втором лежали письма — деловые, от каких-то учреждений. В третьем, самом глубоком, под стопкой открыток с репродукциями Шишкина, её пальцы наткнулись на небольшой железный ключ, простой и тяжёлый. Он лежал один, ни к чему не привязанный, как будто его положили туда специально, зная, что рано или поздно за ним придут.
Она вернулась на балкон, вставила ключ в замок. Он повернулся с глухим, утробным щелчком, который отдался в тишине квартиры как выстрел. Анна взялась за железную скобу на крышке, потянула на себя.
Крышка поддалась не сразу, с сопротивлением, будто сундук не хотел открываться. Послышался скрип старых петель. И тогда на Анну пахнуло.
Это был сложный, многослойный запах. Сначала — запах старого дерева, сухого, пропитанного временем. Потом — горьковатый, пыльный запах сушёных трав. Полынь. Анна узнала его сразу: в мастерской иногда использовали полынь, чтобы отпугивать моль от старых шерстяных тканей. Под ним — лёгкая, едва уловимая нотка нафталина. И ещё что-то… что-то сладковато-пряное, приторное, почти съедобное. Пряник. Имбирный пряник.
Она открыла крышку полностью.
Беспорядка, которого она подсознательно ожидала, не было. Внутри сундука лежала тщательно, почти математически выверенная композиция. Сверху, на сложенном квадратом куске грубого льняного полотна, лежал большой пряник. Он был тёмно-коричневый, почти чёрный, и выпечен в форме солнца с лучами — так называемая «козуля». Но это было солнце окаменевшее, мёртвое. Пряник выглядел невероятно твёрдым, его поверхность покрыла сетью мелких трещин, как высохшая глина. Он был реликвией, а не угощением.
Анна бережно сняла его. Под ним оказалась простая линованная страница, вырванная из школьной тетради в клетку. На ней — ровный, каллиграфический почерк тёти Кати, который Анна видела раз или два в открытках на Новый год.
«Анюта, испеки блинов. Рецепты — на полях. Тётя Катя.»
Больше ничего. Ни объяснений, ни просьб, ни сантиментов. Только этот странный, почти абсурдный наказ. Испеки блинов.
Анна отложила записку и заглянула глубже в сундук. Под слоем той же грубой льняной ткани, аккуратно сложенной, лежали пачки. Несколько пачек, перевязанных бечёвкой из неотбеленного льна. Каждая — аккуратная стопка писем, сложенных конвертами внутрь, чтобы не видеть адресов. Бумага была разной — от пожелтевшей, полупрозрачной, до более современной, белой. Края некоторых листов были обтрёпаны, другие — идеально ровные. Пачки лежали в ряд, как книги на полке, как архивные дела.
А ещё глубже, под письмами, Анна разглядела свёрток из небелёного холста. Она осторожно, двумя пальцами, приподняла уголок ткани. Мелькнул цвет — тусклое золото, охры, тёмно-синий. Вышивка. Это был старинный женский головной убор, убрус. Кайма, покрытая замысловатым, нечитаемым орнаментом, похожим то ли на стебли полыни, то ли на завитки дыма.
Она отпрянула, словно от огня. Всё в этом сундуке — от окаменевшего пряника до этих безмолвных пачек — дышало не просто стариной. Оно дышало намерением. Кто-то, тётя Катя, десятилетиями собирала, сортировала, укладывала. Создавала эту капсулу. Не для себя. Для того, кто откроет её после.
Анна осталась сидеть на холодном балконном полу, прислонившись спиной к стене. Сумерки сгущались быстро, окрашивая комнату за стеклянной дверью в синеватые тона. Она держала в руках каменный пряник-солнце. Он был тяжёлым, холодным, неживым. И в то же время в нём была какая-то странная, концентрированная энергия. Сладость, к которой нельзя прикоснуться. Время, превращённое в твёрдую субстанцию.
Не думая, почти машинально, она прижала пряник к внутренней стороне своей ладони, к тому месту, где под тонкой кожей проступали синеватые линии вен. Прижала сильно, с каким-то неосознанным, почти детским желанием оставить след.
И след остался.
Когда она отняла пряник, на бледной коже чётко проступил красноватый, чуть рельефный отпечаток — часть солнечного луча, несколько трещинок. Отпечаток был тёплым там, где касалась её плоть, и быстро начал холодеть на воздухе. Он был похож не на случайную отметину, а на печать. Печать, которую поставили на документе, скрепляя сделку. Печать, которой отмечают вступление во владение.
Анна смотрела на этот отпечаток, а за её спиной, в открытом сундуке, лежали семь пачек чужих жизней и записка с приказом печь блины. За окном окончательно стемнело. Город зажёг огни. А она сидела на полу чужой, замолчавшей квартиры, с печатью прошлого на руке и с пониманием, что какой-то невидимый механизм только что щёлкнул, запустившись.
Её пост от суеты, её тихая, выстроенная по ниточкам жизнь, её мастерская, где всё можно было контролировать, — всё это осталось где-то там, за пределами этого балкона. Здесь же, сейчас, начиналось что-то другое. Что-то, что пахло полынью, старыми чернилами и немым вопросом.
Она осторожно положила пряник обратно на льняную ткань, но записку взяла с собой. Встала, заперла сундук, оставив ключ в скважине. Вышла с балкона, плотно закрыла за собой дверь.
В полумраке комнаты она подошла к телефону, чтобы позвонить в мастерскую и предупредить, что сегодня не вернётся. Но рука сама потянулась не к трубке, а к флакону «Белой сирени» на телевизоре. Она взяла его, сняла крышечку. Запах ударил в нос — сладкий, пудровый, безнадёжно устаревший, запах другой эпохи. Запах тёти Кати, которую она так и не узнала.
Анна поставила флакон на место. Повернулась и посмотрела на балконную дверь. За матовым стеклом угадывался тёмный прямоугольник сундука.
«Испеки блинов», — прошелестело в тишине бумажкой в её кармане.
Завтра было уже не просто пятница, четырнадцатое февраля. Завтра было канун. Канун недели, которая, она уже смутно чувствовала, разделит её жизнь на «до» и «после». Но чтобы дожить до этого «после», нужно было сначала прожить семь дней. Семь писем. Семь блинов.
И начать с того, чтобы просто дотащить этот чёртов сундук до своей мастерской.