Анна до сих пор помнила тот момент, когда они впервые зашли в ипотечную квартиру уже как хозяева. Пустые комнаты пахли свежей штукатуркой и чужой жизнью — до них здесь жила пожилая пара, оставившая после себя пожелтевшие обои и тяжёлые карнизы. Анна тогда стояла у окна, смотрела на двор и думала, что именно здесь всё начнётся по-настоящему.
— Месяц — и будем жить как люди, — сказал Сергей, ставя коробку с посудой у стены.
Месяц прошёл быстро. Даже слишком. Ипотека оказалась ощутимой: платёж съедал половину дохода, ремонт делали своими силами, по выходным и вечерам. Но Анна не жаловалась. Это была их квартира. Их ответственность. Их решение.
А впереди маячила другая — наследственная.
Трёшку Сергей получил после смерти отца. Старый кирпичный дом, высокие потолки, просторная кухня, отдельный кабинет. Когда они впервые туда вошли, Анна почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — будто именно сюда она давно мысленно переехала.
— Вот тут будет стол, — говорил Сергей. — А тут диван поставим.
— А в маленькой комнате можно сделать гардеробную, — подхватывала она.
Решение приняли быстро и без споров. Делать ремонт и переезжать туда, а ипотечную двушку сдавать. Это позволяло дышать свободнее — платёж становился почти вдвое легче.
— Я вкладываюсь только если мы реально туда переезжаем, — сразу сказала Анна. — Не «когда-нибудь», а по-настоящему.
— Конечно, — уверенно ответил Сергей. — Мы же семья.
Анна продала старые украшения, сняла деньги с накопительного счёта, который держала ещё со времён аренды. Она не любила жить без подушки безопасности, но убеждала себя: теперь у неё есть муж и общий план.
Ремонт шёл тяжело. Строители пропадали, сроки сдвигались, цены росли каждую неделю. Анна злилась, ругалась, ездила на объект после работы, выбирала плитку, стояла в очередях на складе.
Иногда она приезжала туда одна. Просто посидеть. Представить, как они будут завтракать у окна, как она будет сушить бельё на балконе, как больше не придётся считать каждую тысячу.
Сергей сначала участвовал активно. Приезжал, спорил, предлагал. Потом стал появляться реже.
— На работе завал, — говорил он.
— Понимаю, — отвечала Анна, не придавая значения.
Она начала замечать другое: телефон у него стал звонить чаще. Он выходил на балкон, говорил тихо, короткими фразами. Когда она заходила — разговор сразу обрывался.
— Мама? — однажды спросила Анна.
— Ну да… у неё там свои проблемы.
Анна не лезла. Со свекровью у них были ровные, прохладные отношения — без скандалов, но и без тепла. Людмила Петровна всегда держалась особняком, словно постоянно напоминала: квартира сына — не её, но и не невестки тоже.
— Ты не слишком много туда вкладываешь? — как-то обронила она за чаем. — Всё-таки квартира на Серёжу оформлена.
Анна тогда лишь улыбнулась.
— Мы же семья.
Людмила Петровна ничего не ответила. Только посмотрела внимательно, долгим оценивающим взглядом.
За две недели до окончания ремонта Сергей вдруг перестал обсуждать переезд. На любые вопросы отвечал расплывчато.
— Потом, Аня. Сейчас не время.
— Чего не время? — не понимала она. — Мы уже кухню заказали.
Он раздражался, отмахивался, говорил, что она давит. И Анна впервые почувствовала странную тревогу — такую, от которой неприятно в груди, будто воздух становится гуще.
В тот день она поехала в наследственную квартиру без предупреждения. Нужно было подписать документы на установку техники. Ключ у неё был — Сергей сам дал ещё в начале ремонта.
Поднимаясь по лестнице, она услышала голоса. Женский смех. Музыку.
Анна остановилась у двери. Сердце почему-то заколотилось сильнее обычного.
Она открыла замок.
В коридоре стояли чужие туфли. Аккуратно расставленные, будто здесь жили давно. На вешалке висело пальто, которое она знала слишком хорошо — коричневое, с меховым воротником.
Из кухни доносился голос Людмилы Петровны.
— Ой, Анечка… а ты чего без звонка?
Свекровь стояла в её новой кухне. В их новой кухне. С чашкой чая в руках.
— А… вы что тут делаете? — выдохнула Анна.
— Как что? Живу. Серёжа сказал, временно. Пока вы в ипотечной поживёте.
Анна медленно огляделась. Посуда в шкафах была не её. На столе — лекарства. На подоконнике — герань.
Она поняла всё сразу. И от этого стало особенно тихо внутри.
Тишина была странной — не пустой, а плотной, давящей. Словно кто-то аккуратно закрыл дверь, за которой осталась её будущая жизнь. Анна стояла посреди кухни и не могла заставить себя сделать ни шагу. Всё, что она выбирала, заказывала, оплачивала, вдруг стало чужим. Не враждебным — именно чужим.
— Серёжа вечером заедет, — сказала Людмила Петровна буднично, словно речь шла о чём-то давно согласованном. — Мы с ним всё обсудили.
Анна кивнула. Даже не потому, что согласилась — просто тело автоматически выполняло привычные жесты. Она вышла из квартиры, аккуратно закрыла дверь и только на лестничной площадке поняла, что руки дрожат.
Домой она ехала молча. В метро люди толкались, говорили по телефону, смеялись. Мир продолжал жить, будто ничего не произошло. А у неё внутри что-то обрушилось, без грохота, без крика.
Сергей пришёл поздно. Анна сидела на кухне ипотечной квартиры — той самой, где они жили месяц и которую считали временной. Перед ней стояла остывшая кружка чая.
— Ты была у мамы? — спросил он осторожно, снимая куртку.
— У твоей мамы? — Анна подняла на него глаза. — Нет. Я была в квартире, где мы собирались жить.
Сергей тяжело вздохнул и сел напротив.
— Аня, давай без истерик. Это временно.
— Временно — это сколько? — спокойно спросила она.
Он замялся.
— Ну… пока ей не станет легче. У неё давление, соседи, ты же знаешь.
— Я знаю другое, — Анна смотрела прямо. — Я вложила туда деньги. Свои. Мы договаривались.
— Квартира моя, — сказал он тихо, но жёстко. — Юридически.
Слова повисли между ними, как что-то липкое. Анна вдруг ясно увидела: вот она — граница. До этого момента он говорил «мы». Сейчас — «я».
— А по-человечески? — спросила она.
Сергей раздражённо потер лицо.
— Ты всё драматизируешь. Мы живём в своей квартире, не на улице.
— В ипотечной. С платёжом, который мы собирались покрывать арендой. И ты это прекрасно знаешь.
Он встал, прошёлся по кухне.
— Что ты предлагаешь? Выгнать мать? Сказать ей: извини, мама, иди куда хочешь?
Анна молчала. Она не предлагала ничего. Она просто хотела, чтобы с ней считались.
Ночь они провели в разных комнатах. Не из обиды — из усталости. Слишком много мыслей, слишком мало воздуха.
Анна лежала, глядя в потолок, и впервые за месяц не чувствовала радости от своей квартиры.
Только страх.
Утром она встала раньше Сергея. Сделала кофе, села за стол и начала считать. Платёж по ипотеке. Коммуналка. Еда. Проезд. Без аренды выходило тяжело. Очень тяжело.
Сергей вышел на кухню, сонный, помятый.
— Ты чего так рано? — спросил он.
— Думаю, — ответила Анна.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Взял кружку и снова уткнулся в телефон. Анна заметила, как на экране мелькнуло имя матери.
Так прошла неделя. Потом ещё одна. Людмила Петровна обживалась в новой квартире: меняла шторы, жаловалась на шкафы, которые «неудобно открываются», звонила Сергею по любому поводу. Он ездил к ней всё чаще.
Анна чувствовала себя лишней. Не гостьей — именно лишней. В собственной жизни.
Однажды вечером она сказала:
— Нам нужно поговорить.
Сергей напрягся.
— Я больше не буду вкладываться ни в что, где меня ставят перед фактом, — продолжила она. — И жить так я тоже не буду.
— Что ты хочешь? — устало спросил он.
Анна посмотрела на него долго и внимательно. Ей вдруг стало ясно: этот разговор определит всё.
Она видела перед собой не только мужа — человека, с которым делила быт, планы и ипотеку. Она видела сына, который так и не научился отделять заботу от подчинения. Видела мужчину, который выбрал самый простой путь — не решать, а отодвинуть ответственность.
— Я хочу, чтобы со мной считались, — сказала она спокойно. — Не по документам. По жизни.
Сергей сел, опершись локтями о стол.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — начал он привычно. — Просто всё навалилось сразу. Мама, давление, ремонт…
— Ты не хотел — и потому решил без меня, — перебила Анна. — Это и есть результат.
Он молчал. В этом молчании было всё: и усталость, и раздражение, и тихая надежда, что она сама устанет первой.
— Скажи честно, — продолжила Анна. — Если завтра твоя мама скажет, что ей нужна эта квартира навсегда, ты что сделаешь?
Сергей отвёл взгляд.
— Не знаю.
— А я знаю, — сказала Анна. — Ты скажешь: потерпим. Мы всегда терпим.
Слова дались легко, будто давно ждали своего часа. Анна вдруг почувствовала странное облегчение. Боль никуда не делась, но исчезла неопределённость.
— Я не прошу тебя выгонять мать, — сказала она. — Я прошу вернуть то, что мы планировали. Или признать, что этого «мы» больше нет.
— Ты ставишь ультиматум? — тихо спросил Сергей.
— Нет. Я ставлю границу.
Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.
— Мне нужно время.
Анна кивнула.
— Время у тебя было. Пока я таскала мешки с плиткой и переводила деньги. Теперь время нужно мне.
В ту ночь они снова спали в разных комнатах. Но в этот раз Анна не ворочалась. Она знала, что делать.
На следующий день она позвонила юристу. Узнала, что вернуть вложенные в чужую собственность деньги будет сложно, почти невозможно. Но она и не искала лёгких путей. Она искала выход.
Вечером Сергей вернулся поздно. Сел напротив.
— Мама говорит, ты слишком жёстко всё воспринимаешь, — сказал он.
Анна усмехнулась.
— Передай маме, что я воспринимаю ровно так, как меня поставили.
Он вздохнул.
— Она не уйдёт.
— Тогда уйду я.
Слова повисли в воздухе. Сергей посмотрел на неё так, будто впервые увидел по-настоящему.
— Ты серьёзно?
— Да.
Он молчал долго. Слишком долго для человека, который готов бороться.
— Я не могу выбрать между вами, — наконец сказал он.
Анна кивнула.
— Ты уже выбрал.
Она собрала вещи не сразу. Несколько дней жила в напряжённой тишине, словно прощалась не с человеком — с образом будущего. Потом переехала к подруге. И впервые за долгое время почувствовала, что дышит.
Сергей звонил. Писал. Говорил, что всё наладится, что мама не навсегда, что он всё понял. Анна слушала и понимала другое: слова появились только тогда, когда она ушла.
Через месяц она подала на развод. Ипотечную квартиру они продали — тяжело, с потерями, но честно. Анна вернула часть своих денег и больше не вкладывалась в чужие решения.
Иногда она проходила мимо того старого кирпичного дома. В окне на третьем этаже по-прежнему стояла герань.
Анна не чувствовала злости. Только ясность. Она больше не жила там, где её ставили на второе место.