Клавдия Петровна никогда не отличалась добрым нравом, а после инсульта характер только ухудшился. Ее забрала к себе дочка Наташа, поселила в отдельной уютной комнате.
Наталья, усталая женщина с тёмными кругами под глазами и неизменной хозяйственной сумкой через плечо три года назад совершила роковую, как теперь выяснилось, ошибку: она пожалела. Пожалела маму, которая в детстве чаще критиковала, чем обнимала, которая ставила в пример «нормальных» детей соседей и которая после смерти отца Натальи быстро вышла замуж. Новый муж был без кола, без двора но хотел жить хорошо. Ради него женщина ввязалась в ипотеку и купила двухкомнатную квартиру.
После инсульта второй муж испарился, как спирт с промокшей салфетки. Звонил Наталье, растерянно говорил: «Я не могу, ты же понимаешь. С ней и так тяжело было, а теперь...». Наталья понимала. И забрала лежачую, с перекошенным ртом и злым взглядом.
Первый год был ужасен. Памперсы, пролежни, ночные бдения, когда Клавдия Петровна хрипела и металась. Наталья, переводчица-фрилансер, брала в разы меньше заказов, работала по ночам, спала урывками. Потом мать, окрепшая благодаря титаническому уходу, начала потихоньку вставать, ковылять по квартире, опираясь на ходунки, а потом и на палку. Разум её, к сожалению, прояснился не в сторону благодарности, а в сторону привычной конфронтации. И тут, как чёртик из табакерки, выскочили долги. Не просто долги, а долги в полмиллиона, о которых Клавдия Петровна «забыла» сообщить дочери. Кредитные карты, микрозаймы. Как выяснилось, женщина брала их ещё до инсульта, пытаясь создавать видимость жизни не по средствам: телемагазины, дорогая косметика, которую она не использовала, ненужная техника.
У Натальи случилась паника, граничащая с истерикой. Она сидела на кухне, кусала кулак, чтобы не закричать, а из комнаты доносилось хриплое: «Наташка! Где компот? Ты что, совсем меня заморить решила?». Она закрыла глаза и представила, как рушатся остатки ее психического здоровья. И тогда внутри проступила решимость, отчаянное, слепое упрямство. С Божьей ли помощью, или просто потому, что отступать было некуда, Наташа впряглась. Отказалась от всего, что не было необходимостью. Брала любые, даже самые дешёвые заказы, сидела над текстами до головокружения. За два года она выплатила все долги матери, до копейки. Это был подвиг, о котором никто не узнал, а мать не оценила.
И тогда же пришло понимание: Клавдия Петровна никогда не сможет жить одна. Её двухкомнатная квартира была единственным активом, причём обременённым ипотекой, которую ещё предстояло гасить. И Наталья приняла решение — единственное логичное, как ей казалось. Она нашла через знакомых бригаду гастарбайтеров, которым нужно было жильё, и сдала им. Деньги от аренды были чуть больше, чем ежемесячный платёж по ипотеке. Остаток она откладывала, на чёрный день. На непредвиденные расходы, которые в её жизни случались с пугающей регулярностью.
Вторая роковая ошибка случилась в один безумно усталый вечер. Наташа, принеся маме ужин, неловко уселась на краешек стула у кровати. Телевизор, вечный фон жизни Клавдии Петровны, лил поток яркой ерунды.
— Мам, — сказала Наталья, — по поводу твоей квартиры... Я её сдала. Там теперь живут ребята, платят. Так и ипотека будет выплачиваться, и... хоть какая-то копейка останется.
Клавдия Петровна медленно повернула к дочери голову. Её глаза, всегда немного мутные, вдруг пронзительно заблестели, как у хищной птицы, учуявшей добычу.
— Сдала? — переспросила она, растягивая слово. — Мою квартиру, без моего ведома?
— Мам, ты сама понимаешь, что туда не вернёшься. А деньги...
— Какие деньги? — голос матери стал резким. — Сколько они платят?
Наталья сглупила и назвала сумму. Не ту, что оставалась после уплаты ипотеки, а общую, от аренды. Она хотела показать масштаб, значимость своего решения. Клавдия Петровна кивнула, отвернулась к телевизору и промолчала. Наташа, облегчённо вздохнув, решила, что пронесло.
Не пронесло. Семя упало в благодатную почву маниакальной подозрительности и обиды на весь мир. Через пару дней началось.
— Наташка, — раздавалось из комнаты, как команда. — Подойди.
Наталья входила.
— Вот, смотри, — Клавдия Петровна тыкала кривым пальцем в экран, где бодрая ведущая расхваливала набор кастрюль с «нано-покрытием и живительным титаном». — Мне это нужно. Купи.
— Мама, зачем? У нас есть кастрюли.
— Мои все остались в квартире! Ты же мою квартиру сдаёшь, у тебя деньги есть. Мои деньги! Я требую то, что мне положено!
Это слово «требую» стало ключевым в новом лексиконе их отношений. Требовалось всё: новый халат из рекламы («из волшебной ткани, от которой проходят боли»), странная электрогрелка в форме слона, БАДы «для ясности ума», корейская косметика от морщин.
— Мама, у тебя пенсия вся уходит на твои же лекарства, на еду. С аренды квартиры я гашу ипотеку, — пыталась объяснить Наталья. — Остаются копейки, я их откладываю. На всякий случай. Вдруг что...
— Вдруг что?! — передразнивала её мать, и её лицо искажала знакомая, ненавистная гримаса высокомерия. — Ты мои деньги откладываешь! На свой «всякий случай»! А на мой случай? Я тут живу в кабале, как нищенка, а ты прикарманиваешь!
«Кабала» — это была чистая светлая комната, с телевизором, новой кроватью с противопролежневым матрасом, который Наталья купила в первую очередь. Но в представлении Клавдии Петровны она была мученицей, заточенной в темницу алчной дочерью.
Конфликты становились всё грубее, грязнее. Клавдия Петровна, не выходя из дома, стала виртуозом психологической пытки.
Как-то раз, когда Наташа вернулась из магазина, сгорбленная от тяжести пакетов, её встретил высокомерный голос:
— Ну что, покутила на мои денежки?
— На какие денежки, мама? — устало спросила Наталья, с трудом ставя пакеты на пол.
— С моей квартиры! Не ври, я всё знаю. Ты думаешь, я дура? Ты на мои деньги, наверное, по ресторанам шляешься, а мне одни каши варишь!
Наталья не выдержала. Она вошла в комнату, не снимая пальто.
— Рестораны, мама?!! Ты видела, чтобы я хоть раз себе что-то купила, кроме еды и твоих лекарств? Пальто это пятилетней давности! Джинсы с распродажи! Я три года жизни положила, чтобы твои долги выплатить, которые ты набрала, покупая всякую дрянь с этих же телемагазинов! Я памперсы тебе меняла! Ты хоть раз спасибо сказала?
Клавдия Петровна смерила дочь холодным взглядом.
— Долги... Не такие уже великие долги. А памперсы, это твой долг. Я тебя растила, кормила, а ты... ты мне по гроб жизни обязана.
В тот вечер Наталья плакала в ванной, включив воду, чтобы не было слышно. Она била кулаками по холодному кафелю, задыхаясь от беспомощной ярости и обиды. Чувство вины смешивалось с отчаянием. Она вспоминала, как в детстве боялась материнского гнева, как мечтала о ласке. Ласки не было и в помине, но страх и чувство долга остались.
Диалоги стали изматывающими дуэлями.
— Наташка! Сегодня по телевизору были тапочки с подогревом и массажём. Немедленно закажи.
— Мама, нет денег.
— Врёшь! Ты мою квартиру дорого сдаешь!
— Я покупаю тебе лекарства и еду! А не тапочки за пять тысяч!
— Ах, так? Ну ты и дрянь!
А на следующий день:
— Знаешь, что я думаю? — начала Клавдия Петровна ядовитым голосом за завтраком. — Ты сдала мою квартиру, чтобы меня здесь держать. Боишься меня отпустить, потому что тогда денег не будет.
Наталью от этих слов бросило в жар. Она встала, и голос её дрогнул:
— Хочешь вернуться к себе? Пожалуйста! Завтра же! Только кто тебя там будет кормить, поить, лекарства давать? На пенсию свою будешь ипотеку платить? Тебе сиделка нужна, а на твою пенсию к тебе раз в неделю соцработник приходить будет, и всё! Хочешь так?
Клавдия Петровна побледнела, но не сдалась.
— Запугиваешь... А деньги всё равно мои. И я требую отчёт. Где они? Сколько? На что ты копишь? Может, уже на машину накопила? Или на любовника?
— Да заткнись ты! — выкрикнула Наталья, впервые за много лет позволив себе такую грубость. — Заткнись! Они лежат на карте! На случай, если у тебя второй инсульт случится, и нужны будут срочно деньги на частную клинику! На случай, если холодильник сломается! На мои зубы, которые крошатся! Понимаешь? Это не деньги, это жалкая подушка безопасности, которую ты пытаешься про… просадить на свою ерунду!
Последовала тяжёлая пауза. Клавдия Петровна смотрела на дочь с каким-то странным, почти животным любопытством, будто увидела её впервые. Потом её губы дрогнули.
— Врёшь. Все врут. Все хотят только денег. — И она отвернулась к окну.
Этот разговор что-то сломал в Наташе. Та ярость, что вырвалась наружу, не принесла облегчения. Наталья поняла, что её мать не изменится никогда. Что её жертва, её труд, её жизнь, положенная на алтарь долга, будут всегда восприниматься как нечто должное, а потом и как преступление. Психологический вампиризм Клавдии Петровны питался силами дочери, а источник был на грани истощения.
Наталья перестала спорить. На требования она монотонно отвечала: «Нет денег». На оскорбления — молча выходила из комнаты. Она механически ухаживала: готовила еду, помогала ходить в туалет, покупала лекарства. Но внутри она начала потихоньку готовиться к своему собственному спасению.
Она съездила и поговорила с арендаторами, предупредила, что, возможно, придётся съезжать. Те, люди простые и видевшие жизнь, лишь кивнули: «Поняли, хозяюшка. Найдём, куда приткнуться». Она стала изучать в интернете варианты сиделок, дома престарелых, даже палаты в пансионатах для лежачих больных. Цены приводили в ужас. Те самые отложенные деньги стали фондом, который уже не был «на чёрный день». Он был на «день освобождения».
Наташа больше не вывозила. Её собственное здоровье начало сдавать: начались проблемы с сердцем, бессонница переросла в нечто хроническое, апатию. Она ловила себя на мысли, что иногда смотрит на спящую мать и желает ей смерти.
Кульминация наступила в один из вечеров, когда Клавдия Петровна, разгорячённая очередным шопинг-марафоном по телеку, устроила особенно изощрённый скандал.
— Я всё знаю! — кричала она, бьющейся в истерике. — Ты мою квартиру дороже сдаешь, чем мне сказала. Мошенница! Я на телевидение обращусь! Расскажу, как дочь старуху-мать обкрадывает!
Наташа стояла на пороге, слушала этот бред и чувствовала, как последняя нить, связывающая её с этой женщиной, как с матерью, лопается.
— Хорошо, — сказала она ровным, спокойным голосом. — Завтра я поеду и расторгну договор аренды. Квартира освободится и я оплачу тебе услуги сиделки на первый месяц, из твоих денег. Потом ты будешь жить на свою пенсию. Ипотеку и коммуналку будешь платить сама.
Она вышла, прикрыв дверь. Из комнаты сначала доносилось бормотание, потом крики, потом плач. Наташа не вернулась. Она села на кухне, налила себе крепкого чаю.
Она больше не испытывала ни жалости, ни вины. Только злую решимость. Она потратила три года своей жизни, здоровье, нервы. Она спасла мать от физической смерти и от финансовой ямы, но больше не могла и не хотела.
Клавдия Петровна через какое-то время замолчала. Её крики сменились тихим, испуганным хныканьем. Страх одиночества и беспомощности, наконец, пробился сквозь броню её эгоизма.
На следующее утро Наталья, не заходя в комнату к матери, ушла по делам. Её лицо было бледным, но спокойным. Она делала то, что должна была сделать давно.
Переезд прошёл в чётком ритме. Наталья превратилась в машину по исполнению решений. Сиделка, суровая женщина лет пятидесяти по имени Галина Степановна, была нанята на месяц вперёд — деньги ушли как раз из тех самых «квартирных» накоплений.
Клавдия Петровна металась между яростью и паникерством. Она то кричала, что её выкидывают на улицу, то умолкала, испуганно наблюдая, как дочь пакует её нехитрые пожитки в картонные коробки. Показных слёз и просьб не было — лишь тяжёлое молчание, изредка прерываемое язвительными замечаниями.
— Упакуй аккуратнее мою шубу, — бросала она, глядя, как Наташа сворачивает меховое изделие. — Она дорогая, не то что твоё барахло.
Наталья молча укладывала шубу. Её молчание, лишённое даже тени былой эмоциональной вовлечённости, злило Клавдию Петровну больше любых криков.
— И куда ты меня везешь? Там же квартиранты, наверное, все сломали. Ты хоть отопление проверила?
— Проверила. Всё работает, — монотонно отвечала Наталья, не отрываясь от коробки.
Последний диалог состоялся в день отъезда. Галина Степановна, сиделка, приехала помочь. Она без лишних слов, крепкими руками помогла Клавдии Петровне одеться, взять палку. Та покорно, как ребёнок, подчинялась, бросая на дочь колючие взгляды.
На пороге Клавдия Петровна остановилась, цепляясь за косяк.
— Наташка… ты… ты точно решила бросить меня?
Это было не раскаяние, а последняя попытка манипуляции. Но звучало неуверенно.
— Я не бросаю. Я обеспечиваю тебе возвращение в твою собственную квартиру. Сиделка будет с тобой месяц. Дальше сама разберёшься, — невозмутимо сказала Наташа..
— Бог тебя накажет!— вдруг вырвалось у матери, уже теряющей контроль.
— Возможно, — кивнула Наталья. — Но я уже три года в аду. Разницы не замечу.
Дверь закрылась. Спуск по лестнице, посадка в такси, дорога до квартиры — всё прошло в тягостном молчании. Галина Степановна пыталась говорить о погоде, но, получив в ответ лишь мычание Клавдии Петровны, замолчала.
Квартира, несмотря на косметический ремонт, который делала Наталья для аренды, встретила их унылой пустотой. Было чисто, но бездушно. Окно выходило на серый блочный дом. Клавдия Петровна, усевшись на кресло, обвела комнату взглядом и сжала губы.
Наташа приехала следом и провела там пару часов, помогая сиделке разложить вещи, объясняя, где что лежит, оставив список лекарств и телефоны врачей. Потом, не глядя в глаза матери, сказала:
— Галина Степановна будет с тобой круглосуточно. За продуктами и лекарствами ходит она. Деньги на первый месяц здесь, в конверте. До свидания.
И ушла. Не обняла, не поцеловала, а просто ушла.
Первые дни своей «независимости» Клавдии Петровне даже нравились. Она командовала сиделкой, требовала готовить то одно, то другое, целыми днями смотрела телевизор. Галина Степановна была терпелива, но твёрда: «Клавдия Петровна, не капризничайте. Суп хороший. Не будете есть — останетесь голодной». Это было непривычно. Дочь никогда не оставляла голодной. Сиделка выполняла обязанности, но не вникала, не терпела оскорблений, а просто выходила на кухню, если что.
Через неделю началось. Одиночество, даже при наличии другого человека, стало давить. Галина Степановна не была собеседником. Она молчала или говорила о бытовом.
Пенсии действительно не хватало. После выплаты ипотеки, коммуналки и оплаты лекарств оставалась жалкая сумма, которой едва хватало на самые простые продукты. Ни о каких телемагазинах речи быть не могло. Галина Степановна, получив деньги за месяц вперёд, чётко следила за бюджетом. «На колбасу дорогую не хватает, Клавдия Петровна. Будем есть курицу». И это была курица, а не мясные наборы, которые показывали по ТВ.
Физическая беспомощность стала очевидной и пугающей. Даже чтобы дойти до туалета, нужна была помощь. Чтобы помыться, чтобы одеться. Вечный страх: а что если станет плохо ночью? Галина спала в другой комнате, и она была чужой, глубоко чужой.
К концу второй недели к горлу подступила неистовая тоска. Тоска не по дочери, а по тому привычному, предсказуемому миру, где всегда кто-то есть. Где тепло, светло, где еда появляется вовремя, а лекарства — в нужной дозе. Где, как она теперь с ужасом понимала, её содержали на уровне, значительно превышающем её собственные финансовые возможности.
Она начала звонить Наташе. Сначала с претензиями.
— Наташка! Эта сиделка — грубиянка! Суп пересоленный готовит! Требую, чтобы ты её уволила и нашла другую!
— Галина Степановна — профессионал с рекомендациями. Я не могу просто так её уволить. И не буду. Привыкай, — звучал в трубке спокойный, отстранённый голос.
— А у меня лекарства кончаются, а денег нет!
— Список и рецепты я передала Галине Степановне. Она купит. На первый месяц деньги выделены.
Потом тон сменился. Стал капризным, жалобным.
— Наташа… тут так холодно. Батареи еле тёплые. Я, кажется, заболеваю.
— Температуру измерь. Если что, Галина Степановна вызовет участкового. Его телефон висит на холодильнике.
— Мне страшно одной… Вернее, с ней… Она чужая.
— Она — нанятый работник, а я была дочерью.
И, наконец, спустя почти три недели, случился звонок, полный неподдельной паники. Голос Клавдии Петровны дрожал, в нём слышались слёзы — настоящие, не наигранные.
— Наташа… Доченька… Забери меня. Месяц кончается, а за следующий мне нечем заплатить. Я не смогу без сиделки. Я тут… я тут умру.
В трубке повисла пауза. Наталья молчала. Она слушала этот голос, который три года держал её в ежовых рукавицах страха, вины и долга. И не чувствовала ничего, кроме неприязни.
— Мама, ты в своей квартире. Ты хотела самостоятельности и свои деньги контролировать. Вот он, контроль.
— Да какие деньги?! — всхлипнула мать. — Мне не хватает. После уплаты ипотеки я не согу заплатить за сиделку. Да и вообще, она мне не нравится. Она со мной не разговаривает.
— А я разговаривала, но ты только кричала и требовала. Мне надоело быть твоей прислугой и девочкой для битья.
— Я буду хорошей! Клянусь! — голос сорвался на истерический шёпот. — Просто не оставляй меня здесь… Это как тюрьма.
— Нет, мама. Тюрьма — это когда ты три года живёшь с чувством, что твою жизнь съедают по кусочкам. Твоя квартира — не тюрьма. Это твой выбор и его последствия.
— Значит, ты меня ненавидишь? — в голосе прозвучало почти детское изумление.
— Нет. Я просто устала. Всё, что я могла дать — я отдала. Больше ничего нет. Ни сил, ни желания, ни… дочерних чувств. Они кончились. Как таблетки в пузырьке. — Наталья сделала паузу. — Галина Степановна останется с тобой ещё неделю. Потом, если денег на неё не будет, придётся обходиться визитами соцработника два раза в неделю, или оформляться в пансионат. Я оформила все документы, они лежат у тебя в синей папке на столе. Тебе остаётся только подписать. Там компания есть и уход. И твоей пенсии хватит с доплатой.
— В дом инвалидов?! Ты хочешь сдать меня в дом инвалидов?! — завопила Клавдия Петровна.
— Я хочу, чтобы за тобой был профессиональный уход, который я больше обеспечить не в состоянии. Выбирай: одна в квартире с приходящей помощью или пансионат. Возврата ко мне нет. Этого варианта больше не существует. Прости.
И Наталья положила трубку. В душе не было ни злорадства, ни торжества. Она сделала свой выбор — выбор в пользу собственной жизни.