— Сиди тихо, тебя не спрашивают.
Его голос был ровным, спокойным, как будто он комментировал погоду. Негромким. Именно поэтому его услышали все за праздничным столом. Десять человек. Свекровь, её сестра с мужем, наши соседи, друзья Андрея. Я опустила глаза в тарелку с оливье. Майонезные разводы вдруг показались отвратительными.
— Андрюш, не строгий, — сладко протянула свекровь, Галина Петровна. — Аня просто волнуется за тебя.
Я не волновалась. Я сказала, что его начальник, Игорь Викторович, в прошлом месяце задерживал премию на две недели, и это может повториться. Факт. Услышанный мной в пятницу у кулера от секретарши Игоря Викторовича, которая приходится мне дальней родственницей. Полезная информация. Для семьи.
Но меня заткнули. При всех.
Мой муж, Андрей, положил руку мне на плечо. Широкая, тёплая ладонь. Знакомая. Тот самый жест, который раньше означал «я с тобой», а теперь означал «замолчи».
— Мам, не защищай её, — улыбнулся он матери. — Наша Анечка иногда увлекается. Лучше расскажи про свою поездку в санаторий.
Разговор плавно потек мимо меня. Я сидела. Вилка дрожала в пальцах. Я поставила её на край тарелки. Звонко. Но никто не услышал.
Знаете, что хуже крика? Спокойное, публичное унижение. Оно не оставляет ран, которые можно показать. Не оставляет синяков. Оно вплавляется в кости. Становится частью скелета. И носишь его с собой всегда.
Я просидела так ещё час. Улыбалась, когда нужно. Кивала. Подливала чай свекрови. Когда встала собирать тарелки, руки не дрожали. Они были холодными и чёткими, как скальпель.
Всё. Хватит.
Эту мысль я услышала так ясно, будто кто-то произнёс её вслух прямо у меня в ухе. Не громко. Констатация.
Уборка заняла больше двух часов. Гости разъехались, Андрей ушёл в кабинет — «разгрузиться после этих баб». Его слова. Я мыла посуду под ледяной водой, смотрела, как жир с тарелок растворяется в пене. Жир с праздничного стола, за которым меня унизили.
Андрей вышел на кухню за пивом в половине первого. Прошёл мимо, будто я часть интерьера. Холодильник захлопнулся. Он облокотился на стойку, сделал глоток.
— Ты чего надулась? — спросил он, глядя в окно на тёмный двор.
— Я не надулась.
— А по-моему, надулась. Ну что я такого сказал? Поправил тебя. Ты же в курсах его дел не разбираешься.
— Я разбираюсь. Я бухгалтер, Андрей. Я разбираюсь в цифрах и сроках.
Он фыркнул. Звук, от которого сжалось всё внутри.
— Офисный планктон. Не сравнивай свою возню с бумажками с моей работой. У меня ответственность.
Раньше эти слова резали. Сегодня — отскакивали. Как горох от стены.
— Я не буду молчать, когда ты так со мной разговариваешь, — сказала я тихо. Руки продолжали вытирать тарелку. Круговые движения. Идеально ровные.
Он медленно повернулся. Поставил бутылку. Подошёл ко мне вплотную. От него пахло пивом, дорогим одеколоном и… презрением. Это тоже имеет запах. Кислый, затхлый.
— А как я должен разговаривать? — он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. — Ты что, зарабатываешь больше меня? Содержишь семью? Квартиру мои родители помогали покупать. Машину я оплатил. Ты сидишь в своей конторе за тридцать тысяч и учишь меня жизни?
Я отодвинулась. Не потому что испугалась. Просто стало тошно от его дыхания.
— Я вношу свою часть. Ровно половину, как мы и договаривались. И я имею право на своё мнение за нашим общим столом.
Он засмеялся. Искренне, от души.
— Общий стол… Милая, всё общее — это моё. Поняла? А ты здесь по моей доброте душевной. Так что сиди тихо и не высовывайся. Иди спать. Завтра на работу.
Он повернулся и ушёл. Допивая пиво.
Я стояла у раковины. Смотрела на свои руки. Тридцать восемь лет. Уже не молодые. След от обручального кольца — белая полоска кожи, которая никогда не загорит. Я потрогала её пальцем.
По доброте душевной.
Звонок будильника в семь утра был как удар хлыстом. Андрей храпел, отвернувшись к стене. Я встала, провела привычный утренний ритуал: душ, чай, бутерброд на тарелке для него. Автопилот.
На кухне, глядя на его тарелку, я вдруг очень чётко представила: я буду делать это ещё десять лет. Двадцать. Пока он не скажет: «Старая уже, иди на пенсию, не отсвечивай». И я пойду. Потому что куда деваться?
Или не пойду.
Мысль была настолько чужеродной, что я вздрогнула. Как будто кто-то другой влез в мою голову и нашептал крамолу.
Я допила чай, помыла кружку. Пошла в спальню одеваться. Андрей уже сидел на кровати, смотрел в телефон.
— Костюм синий поглажен? — бросил он, не отрываясь от экрана.
— В шкафу.
— Галстук серый в полоску подбери.
Я не ответила. Оделась в свою униформу: брюки, блузка, пиджак. Серое на сером. Цвет стен. Цвет пыли.
— Ты меня слышишь? — он поднял голову.
— Слышу. Подберу сам. У меня тоже работа.
Он опешил на секунду. Потом пожал плечами.
— Как знаешь.
Я вышла из квартиры раньше него. Впервые за много лет. Обычно я ждала, пока он соберётся, мы выходили вместе. Ещё одна негласная обязанность — провожать мужа.
Воздух на улице был холодным и колючим. Я сделала глубокий вдох. Лёгкие заныли от непривычной свежести.
Работа. Контора «Вектор-Бух». Двадцать человек, пахнет бумагой, кофе и тихим отчаянием. Мой кабинет — вернее, угол, отгороженный перегородками. Компьютер, папки, калькулятор. Мой мир. Крошечный, но мой.
В обеденный перерыв я не пошла в столовую. Достала телефон. Открыла браузер.
В поисковой строке я набрала: «Как подать на развод».
Знаете, какое странное чувство — смотреть на инструкцию к разрушению своей жизни? Как читать рецепт яда. Подробно, с картинками. Шаг первый, шаг второй.
Мне нужно было: паспорт, свидетельство о браке, квитанция об оплате госпошлины. И заявление. Три экземпляра.
Самое сложное в тот момент было не закрыть вкладку. Не стереть историю. Не сказать себе «Аня, ты с ума сошла, всё не так плохо». Сложно было оставить эту страницу открытой и посмотреть на неё. Признать: да, это про меня. Я та женщина, которая ищет «как подать на развод».
Я скопировала адрес ближайшего мирового суда. Распечатала реквизиты для оплаты пошлины. Всё заняло десять минут.
Именно в этот момент меня накрыло. Не страх. Паника. Ледяная, тошнотворная волна. А что будет дальше? Где я буду жить? На что? Он выгонит меня. Родители скажут «мы же предупреждали». Подруги… Какие подруги? У меня нет подруг. Они разбежались за эти годы.
Я схватилась за край стола. Мир поплыл.
Сиди тихо. Тебя не спрашивают.
Фраза прозвучала в голове снова. Чётко, как в записи. И паника… отступила. Не исчезла. Отползла в угол и замерла, наблюдая.
Я вышла из-за стола. Пошла к принтеру. Забрала листок с реквизитами. Бумага была тёплой.
В три часа я сказала начальнику, что плохо себя чувствую. Он кивнул, не глядя. Я собрала вещи и пошла не домой.
Я пошла в Сбербанк.
Очередь. Тридцать человек. Я стояла и смотрела, как цифры на табло меняются. У меня в сумочке лежала карта. Наша общая, зарплатная. На ней были мои деньги за февраль — сорок три тысячи семьсот рублей. Плюс немного старых накоплений — около восьмидесяти тысяч на отдельном вкладе, о котором Андрей не знал. Мама давала «на чёрный день». Всегда говорила: «Держи про запас, дочка. Мир непредсказуемый». Я смеялась тогда.
Чёрный день настал. И был он не чёрным. Он был серым. Как моя блузка.
Я оплатила пошлину. Шестьсот пятьдесят рублей. Смешные деньги за билет в другую жизнь. Кассирша протянула мне чек. Я положила его в кошелёк, в отдельный кармашек.
От банка до суда — пятнадцать минут пешком. Я шла медленно. Разглядывала витрины, лица прохожих. Мир не изменился. Он был прежним. Изменялась только я. Внутри. Тихо, необратимо.
Здание суда — серая бетонная коробка. Двери тяжёлые. Я потянула. Внутри пахло остывшим чистящим средством и одиночеством.
Консультант за стеклом — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом — выдала мне бланк. «Заявление о расторжении брака».
Я села на жёсткий пластиковый стул у стены. Достала ручку.
«Заявитель: Соколова Анна Михайловна. Проживающая по адресу…»
Мой почерк был ровным, каллиграфическим. Таким, какому меня учили в школе. Каждая буква — отдельно. Я выводила их, как будто это был не документ, а заклинание.
«Брак, зарегистрированный… прошу расторгнуть…»
В графе «Причина» я остановилась. Что написать? «Муж унижает при посторонних»? «Я устала быть мебелью»? «Он сказал «сиди тихо»»?
Я оставила её пустой.
Подписала. Поставила дату. Завтрашнее число.
Я отнесла бланк консультанту. Она бегло просмотрела, кивнула.
— Третий кабинет, приёмные дни — среда, с девяти до одиннадцати. Подавать лично. Второй экземпляр — ответчику, третий себе.
— Спасибо.
Моё заявление легло в стопку таких же. Десятки историй в папке. Я вышла на улицу. Было всего пять вечера, но уже темнело.
Я не пошла домой. Я села на лавочку у входа в парк. Замерзала, но не двигалась. Нужно было решить главное: где жить.
Квартира была в ипотеке. Оформлена на Андрея, но платили мы пополам. Вернее, я отдавала ему свою половину, а он вносил платёж. Два года назад ипотека закрылась. Он переоформил квартиру на себя. «Так проще, ты же не разбираешься в юриспруденции». Я согласилась. Потому что «сидела тихо».
Значит, квартиру он не отдаст. Да я и не смогу её потянуть одна.
Родители? Мама живёт в однокомнатной хрущёвке за городом. Отец давно умер. Сестра в другом городе, у неё своя семья, двое детей. Просить временный приют? Услышу: «Помирись, он же хороший, обеспечивает».
Нет. Только не это.
Я достала телефон. Открыла «Авито». «Снять комнату. Недорого. Женщине одной».
Цены были от двенадцати тысяч в месяц. За каморку на окраине, с соседями-алкоголиками. У меня есть восемьдесят тысяч. Это… шесть месяцев. Если не есть.
Нет. Нужно иначе.
Я закрыла приложение. Посмотрела на свои руки в перчатках. На ободок обручального кольца, которое всё ещё было на пальце.
Снимать его я не стала. Не сейчас. Это будет последним шагом. Театральным жестом, который никому не нужен.
Я встала с лавочки. Пошла домой. Ноги были ватными, но шли.
Андрей уже был дома. Сидел перед телевизором, смотрел футбол. На кухне — чисто. Значит, поел где-то. Не спросил, буду ли я.
— Где шлялась? — бросил он через плечо.
— Задерживали на работе.
— Опять? Надо поговорить с твоим начальником, чтобы не задерживал. Или зарплату пусть доплачивает.
Он засмеялся своему остроумию. Я прошла в спальню, переоделась. Надела старый халат. Вернулась на кухню, поставила чайник.
— Чай будешь?
— Давай.
Я сделала два чая. Себе — с мятой. Ему — чёрный, крепкий, две ложки сахара, как он любит. Принесла ему чашку, поставила на столик рядом с диваном.
— Спасибо, — пробурчал он, не глядя.
Я села в кресло напротив. Смотрела, как он пьёт. Поднимает чашку, отпивает, ставит обратно. Привычные движения человека, который уверен, что мир вращается вокруг него.
— Андрей.
— М-м?
— Мы можем поговорить?
— Говори. Я слушаю.
Он не отрывал глаз от экрана. Игрок в красной майке нёсся к воротам.
— Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Особенно при других.
Он медленно повернул голову. Удивлённо.
— О чём ты?
— О вчерашнем. О «сиди тихо». О том, что ты постоянно меня перебиваешь, поправляешь, унижаешь.
Он выдохнул, смерил меня взглядом.
— Аня, опять? Я же уже всё объяснил. Ты сама лезешь не в свои дела. Я тебя поправляю. Для твоего же блага. Чтобы не выглядела дурочкой.
— Я не дурочка. Я бухгалтер с высшим образованием и пятнадцатилетним стажем.
— Ну и что? — он развёл руками. — Я менеджер проектов. У меня в подчинении двадцать человек. Мой мир — это переговоры, контракты, риски. Твой мир — это цифры в табличках. Они не пересекаются. Так что не учи меня, как общаться с моим начальником. Поняла?
Он сказал это спокойно, даже с жалостью. Как взрослый — капризному ребёнку.
Я смотрела на него. И впервые не увидела мужа. Увидела чужого человека. Высокомерного, самовлюблённого незнакомца, который случайно оказался в моей жизни.
— Я поняла, — сказала я тихо. — Всё поняла.
— Ну и хорошо. Не забивай голову ерундой. Завтра мама звонила, приедет на недельку. Приготовь что-нибудь вкусненькое, ладно?
Он снова уткнулся в телевизор. Матч закончился, началась реклама.
Я допила свой чай. Мятный вкус был горьким.
Вечером я легла спать раньше. Лежала на краю кровати, спиной к нему. Он долго сидел с телефоном, свет экрана бил в потолок. Потом лёг, потянулся ко мне.
— Спишь?
— Нет.
— Давай…
— Не хочу.
Он замер. Потом резко отвернулся.
— Как знаешь.
Я лежала и считала щели в жалюзи. Одна, две, три… Двадцать семь. Завтра. Завтра с девяти до одиннадцати. Третий кабинет.
Утром я позвонила на работу, сказала, что заболела. Голос не дрожал. Андрей уже ушёл. Оставил грязную чашку в раковине.
Я оделась во всё тёмное. Не знаю почему. Будто на похороны. Моих. Моей старой жизни.
Бланки лежали в сумочке, в папке. Я проверила всё трижды: паспорт, квитанция об оплате, заявление. Всё на месте.
Я вышла из квартиры. Закрыла дверь. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком.
Внизу, у подъезда, я остановилась. Оглянулась. Девятиэтажный панельный дом, наш балкон на пятом этаже. Кашпо с засохшей геранью, которую я забыла убрать осенью. Здесь я прожила двенадцать лет. Сначала с надеждой. Потом — с привычкой. Теперь — ни с чем.
Я пошла.
Приём уже начался. В коридоре сидели ещё три женщины. Все примерно моего возраста. Все с одинаковыми пустыми глазами. Мы не смотрели друг на друга. Каждая в своей скорлупе горя.
Меня вызвали через сорок минут. Судья — женщина лет пятидесяти, строгая, в очках — взяла мои документы.
— Соколова? Основания?
— Не сошлись характерами.
— Общее имущество есть? Дети?
— Детей нет. Имущество… есть квартира. Оформлена на него. Машина — на него. Сберегательных счетов нет.
Она подняла на меня взгляд поверх очков.
— Вы понимаете, что на квартиру, купленную в браке, вы имеете право? Даже если она оформлена на него.
— Я понимаю.
— И претендуете?
Я замолчала. Представила войну. Оценщики, суды, раздел, годы нервотрёпки. Его ярость. Его угрозы. Его мать…
— Нет. Не претендую.
Судья что-то записала. Кивнула.
— Заявление принято. Суд будет назначен в течение месяца. Уведомление придёт по почте. Ответчику нужно вручить второй экземпляр.
— Я могу отправить по почте?
— Можете. Заказным с уведомлением. Дата вручения будет считаться датой получения.
Я вышла из кабинета. В руках у меня была расписка о принятии заявления. Листок бумаги, который весил тонну.
Я зашла в почтовое отделение рядом с судом. Оформила заказное письмо на адрес нашей квартиры. На имя Андрея Соколова. Вложила экземпляр заявления.
Конверт был стандартным, белым. Ничего не выражающим. Я опустила его в ящик. Звякнуло.
Всё. Точка невозврата пройдена.
Я вышла на улицу. Солнце светило ярко, слепило глаза. Я стояла на тротуаре, и у меня не было плана. Что делать сейчас? Куда идти?
Я пошла в кафе через дорогу. Заказала кофе и кусок чизкейка. Села у окна. Смотрела, как люди спешат по своим делам. У всех есть цель. А у меня… у меня теперь была только одна цель: выжить.
Деньги. Нужны деньги. Моей зарплаты не хватит на комнату и жизнь. Нужно или искать дополнительную работу, или… или сменить работу на более оплачиваемую.
Я открыла телефон. Начала искать вакансии. Старший бухгалтер. Финансовый контролёр. В маленьких фирмах зарплата ненамного выше. В крупных — требуют опыт, которого у меня нет. Я пятнадцать лет просидела в одной конторе, как в болоте. Мои навыки устарели. Программы новые, стандарты поменялись.
Паника снова подползла ближе. Я отпила кофе. Он был горьким и холодным.
Сиди тихо…
Нет. Я уже не сяду.
Я нашла сайты курсов. Повышение квалификации бухгалтеров. Дистанционно. Цена — от двадцати пяти тысяч. У меня есть восемьдесят. Значит, могу.
Я записалась на первый попавшийся курс, который начинался через неделю. Оплатила. С карты ушло двадцать семь тысяч. Деньги, которые копила годами.
Теперь у меня было пятьдесят три тысячи. И курс, который длился три месяца.
Три месяца мне нужно где-то жить и как-то существовать, пока я не найду новую работу.
Я позвонила маме.
— Анечка, что случилось? Ты плачешь?
— Нет, мам. Не плачу. Мам… я подала на развод.
Тишина в трубке. Долгая.
— Доченька… Ты уверена? Может, помириться? Он же хороший муж, не пьёт, не бьёт…
— Бьёт словами, мама. Это тоже больно.
— Но квартира… ты где будешь? Приезжай ко мне, конечно, но у меня же одна комната…
— Я не приеду, мама. Я сниму комнату.
— На что?! На твою зарплату? Аня, одумайся!
— Я уже всё обдумала. Я записалась на курсы. Найду новую работу.
Мама заплакала. Тихими, старушечьими всхлипываниями.
— Прости меня, дочка. Я не смогла тебя защитить. Я сама… я сама всю жизнь молчала. И тебе то же посоветовала. Прости.
— Не плачь, мам. Всё будет хорошо.
Я не знала, будет ли хорошо. Но сказала. Потому что ей было страшно. А мне нужно было быть сильной. Хотя бы по телефону.
Мы поговорили ещё полчаса. Она обещала перевести немного денег, как только получит пенсию. Я отказалась. Сказала, что справлюсь.
Когда я положила трубку, кофе окончательно остыл. Чизкейк стоял нетронутый.
Я вышла из кафе. Пошла в ближайший парк. Села на ту же лавочку, что вчера. Солнце грело спину. Я достала папку с документами, вытащила своё заявление. Перечитала.
«Прошу расторгнуть брак…»
Простое предложение. Всего три слова. А за ними — двенадцать лет жизни. Первые годы, когда мы смеялись, строили планы. Когда он приносил цветы без повода. Когда мы выбирали обои для этой самой квартиры и спорили, какие лучше. Потом постепенное охлаждение. Его карьера, моя покорность. Его уверенность, моё молчание.
Я сложила листок, убрала обратно.
Теперь нужно было найти комнату. Сегодня. Потому что завтра приедет свекровь. И я не смогу там находиться. Не смогу притворяться.
Я снова открыла «Авито». Нашла несколько вариантов. Позвонила. В трёх случаях трубку не взяли. В четвёртом — сняли за пять минут до моего звонка. В пятом — хозяйка сказала: «Только не разведёнкам, у вас потом проблемы с бывшими мужьями».
Шестой вариант. Комната в трёхкомнатной квартире на окраине. Две другие комнаты снимают девушки. Цена — тринадцать тысяч. Я позвонила. Договорилась посмотреть через час.
Я поехала на автобусе. Район был не самый лучший, панельные пятиэтажки, разбитые дороги. Но двор чистый, детская площадка.
Хозяйка, Людмила Ивановна, женщина лет шестидесяти, осмотрела меня с ног до головы.
— Работаете? Алиментов нет? Муж не придёт скандалить?
— Работаю. Детей нет. Муж не придёт.
Она покрутила ключ в руках.
— Ладно. Заселяйтесь. Предоплата за месяц и залог такой же. На руки договор. Правила: кухня общая, убираете по очереди, гостей на ночь не оставлять, после одиннадцати — тишина.
Комната была крошечной. Десять метров. Окно во двор, узкая кровать, шкаф, стол. Но своя. Не наша. Моя.
— Беру, — сказала я.
Мы подписали договор. Я перевела ей двадцать шесть тысяч. У меня оставалось двадцать семь.
Я получила ключ. Обычный, железный, на синей резинке.
Теперь у меня было жильё.
Я вернулась в свою квартиру вечером. Андрей ещё не пришёл. Я прошла в спальню. Достала с антресоли старый чемодан на колёсиках, который мы брали в наш медовый месяц в Турцию. Он был пыльным.
Я открыла его. Запах моря, солнца и давнего счастья, которое казалось теперь чужим.
Я стала складывать вещи. Не всё. Только необходимое. Нижнее бельё, джинсы, футболки, тёплый свитер. Косметичка. Документы. Ноутбук. Фотографий не брала. Книги — только профессиональные.
Уложилось в полчемодана.
Я выкатила его в прихожую. Поставила у двери. Сняла халат, повесила на крючок. Оделась в свою уличную одежду.
В шесть тридцать зазвенел ключ в замке. Вошёл Андрей. Увидел чемодан. Остановился.
— Что это?
— Я ухожу, Андрей.
Он замер. Потом медленно снял куртку, повесил. Повернулся ко мне. Лицо было спокойным, почти насмешливым.
— Куда это ты собралась? К маме? На недельку остыть? Ладно, вали. Только мама завтра приезжает, ты хоть ужин приготовь перед уходом.
— Я не к маме. Я снимаю комнату. И я подала на развод. Заявление сегодня принято судом. Копию тебе отправила заказным письмом. Получишь через пару дней.
Тишина. Глубокая, звенящая. Он смотрел на меня, не моргая. Его лицо начало меняться. Насмешка сползала, обнажая недоумение, потом злость.
— Ты… ты что, с ума сошла?!
— Нет. Я просто устала. Устала сидеть тихо.
Он сделал шаг вперёд. Я не отступила.
— Ты думаешь, ты куда-то уйдёшь? С чем? У тебя же ничего нет! Ни денег, ни жилья! Ты через неделю вернёшься на коленях!
— Возможно. Но это будут мои колени и моя жизнь.
Он внезапно схватил меня за руку. Сильно. Пальцы впились в запястье.
— Аня, прекрати этот цирк! Ладно, я погорячился вчера! Извини! Мы поговорим!
Это была первая волна. Отрицание и попытка вернуть.
Я высвободила руку.
— Говорить не о чем, Андрей. Всё уже сказано. Вернее, не сказано. Молчанием. Двенадцать лет.
— Так я же… я же тебя содержу! Одеваю, обуваю! Квартиру дал! Ты мне благодарна должна быть!
Вторая волна. Атака. Обличение моей неблагодарности.
— Я благодарна. За опыт. За науку. Больше нечему.
Он отступил. Сел на табурет в прихожей. Провёл рукой по лицу. Вдруг выглядел уставшим, постаревшим.
— Что я тебе сделал такого? — спросил он тихо, почти по-человечески. — Я же не бил тебя. Не изменял. Работал как вол, чтобы нам хорошо жилось. А ты… из-за каких-то слов…
Третья волна. Торг. Показная усталость, попытка вызвать жалость.
Я взяла чемодан за ручку. Колесо щёлкнуло по полу.
— До свидания, Андрей. Ключи оставляю на тумбе.
— Подожди! — он вскочил. — А как же мама? Она завтра приедет! Что я ей скажу?!
— Скажи правду. Что твоя жена устала сидеть тихо.
Я открыла дверь. Вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за моей спиной с глухим стуком.
Я спустилась по лестнице. Чемодан стучал по ступенькам. На улице уже темнело. Я пошла к автобусной остановке.
Знаете, чего я боялась больше всего? Что заплачу. Что развалюсь. Что побегу назад.
Но слёз не было. Была пустота. Огромная, чёрная, как космос. И в этой пустоте — крошечная, холодная звёздочка надежды. Одна. Но её было достаточно, чтобы не свернуть.
Я доехала до своей новой комнаты. Поднялась на пятый этаж без лифта. Открыла дверь своим ключом. В квартире пахло чужим борщом и стиральным порошком. Из-за дверей соседок доносилась музыка.
Я закатила чемодан в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
Тишина. Только моё дыхание.
Я опустилась на пол. Сидела на холодном линолеуме, обняв колени. Смотрела в темноту. И только тогда, в полном одиночестве, позволила себе заплакать. Беззвучно. Чтобы никто не услышал.
Плакала не о нём. О себе. О той Ане, которая двенадцать лет сидела тихо. Которая поверила, что её голос ничего не стоит. Которая забыла, как это — хотеть чего-то для себя.
Потом слёзы кончились. Я встала. Включила свет. Распаковала чемодан. Разложила вещи в шкаф. Поставила ноутбук на стол.
Надела чайник в общей кухне. Соседка, Катя, вышла покурить на балкон. Увидела меня, кивнула.
— Переселяешься?
— Да.
— Добро пожаловать. Если что — спрашивай.
Она была молодой, лет двадцати пяти. С синими волосами и уверенным взглядом. Мир, в котором женщины не просят разрешения говорить.
Я вернулась в комнату с чаем. Села у окна. Смотрела на тёмный двор, на окна в других домах. В каждом — своя история. Своя драма. Своя надежда.
Завтра меня ждала работа. Курсы. Борьба за новую профессию. Борьба за место под солнцем, которое будет только моим.
А ещё — звонок от свекрови. Письмо из суда. Возможно, гнев Андрея. Трудности, страх, сомнения.
Но я больше не буду сидеть тихо.
Я подняла чашку. Чай был горячим и горьким. Как правда. Как свобода.
