Они пришли в понедельник.
Я возвращалась с работы. Поднялась на свой этаж – и увидела их у двери. Двое мужчин. Ждали.
– Вера Павловна Рогова?
Тот, что постарше, шагнул навстречу. Дорогой пиджак, воротник рубашки чуть замят. За ним – кто-то помоложе, с папкой под мышкой.
– Да. А вы кто?
– Эдуард Чалый. Я был другом вашего отца.
Был. Прошедшее время. Семь месяцев прошло – а я всё никак не могла привыкнуть к этому «был».
– Можно войти? Разговор важный.
Я пропустила их в комнату. Квартира пахла отцовским одеколоном – он выветривался медленно, как и моя надежда, что всё как-нибудь устроится.
Чалый сел на диван, не спрашивая. Ступал он мягко, почти бесшумно – я заметила это ещё на лестнице. Словно привык подкрадываться.
– Вера Павловна, я понимаю, что момент тяжёлый. Но дело не терпит. Ваш отец задолжал мне деньги.
– Какие деньги?
Он кивнул помощнику. Тот достал из папки бумаги.
– Триста тысяч рублей. Вот расписки. Четыре штуки за последние шесть лет.
Я взяла листы. Почерк отца – его ни с чем не спутаешь. Кривые буквы, наклон вправо, точка после подписи.
– Этого не может быть.
– Может, – Чалый вздохнул. – Павел играл в лотереи. Постоянно. Он хорошо это скрывал.
Я смотрела на расписки и не верила. Отец? Игрок? Он работал инженером сорок лет. Жил скромно. После смерти мамы почти не выходил из дома.
– Я не знала.
– Конечно, не знали. Он не хотел вас расстраивать. Но долг остался. И вы – единственная наследница. Приняли наследство – приняли и долги.
Я похолодела. Квартиру я оформила недавно – свидетельство о наследстве получила всего неделю назад. Нотариус говорил что-то про долги, но я не слушала – думала, это формальность.
Триста тысяч. У меня зарплата тридцать две. Без премий.
– У вас месяц, – сказал Чалый. – Потом я обращусь в суд. Дело публичное. Все узнают, что ваш отец был игроком и должником. Соседи, коллеги, знакомые. Вам это надо?
Он встал.
– Можно решить по-тихому. Триста тысяч – или квартира в залог. Подумайте.
– Мне очень жаль, Вера Павловна. Павел был хорошим человеком. Просто слабым.
Они ушли. А я осталась сидеть на диване с этими бумагами в руках.
Отец. Мой отец. Который учил меня не врать. Который говорил: честность – главное в человеке.
Он играл шесть лет. И ни слова мне не сказал.
***
На следующий день я позвонила на работу, сказала, что заболела. Это была правда – меня трясло, как в лихорадке.
Я перерыла весь интернет. Искала: что делать, если унаследовал долг. Ответы были разные. Кто-то писал – платить придётся. Кто-то – можно оспорить. Кто-то – нужен хороший юрист.
Юрист. На какие деньги?
Потом я вспомнила. Поликлиника, очередь к терапевту, доска объявлений. Листовка: «Центр помощи "Возвращение". Бесплатные консультации для жертв долговых схем».
Адрес я нашла в интернете. Место оказалось при церкви – бывшая кладовка с окном под потолком. Стол, два стула, старый компьютер.
За столом сидел мужчина под сорок. Говорил негромко, делая паузу перед каждой важной фразой. Кожа вокруг глаз была светлее остального лица – след от очков, которые он, видимо, когда-то носил постоянно. На столе стояла кружка с остывшим чаем и лежала стопка папок.
– Григорий Ларин, – представился он. – Чем могу помочь?
Я села напротив. Руки сами сложились на коленях – так я делала в детстве, когда боялась.
– Мне сказали, вы помогаете с долгами.
– Смотря какими. Расскажите.
Я начала говорить – и не могла остановиться. Про отца. Про Чалого. Про расписки. Про долг. Про месяц, который у меня остался.
Он слушал, не перебивая. Даже не записывал. Просто смотрел – внимательно, без осуждения.
Когда я закончила, в комнате стало тихо. Только часы тикали на стене – старые, с маятником.
– Вы не осуждаете? – спросила я.
Пауза.
– За что?
– За отца. Что он играл. Что скрывал.
– Зависимость – это болезнь. Никто не выбирает болеть.
Он сказал это просто, без пафоса. Как факт.
– Можно посмотреть бумаги?
– Вы сняли копии?
– Нет. Они оставили оригиналы.
Он поднял брови.
– Странно. Обычно оставляют копии себе.
– Почему это важно?
Пауза.
– Потому что это единственные доказательства. Если бы они были уверены в своей правоте – не отдали бы оригиналы. Это первый признак того, что здесь что-то не так.
Я достала из сумки бумаги и протянула ему.
Он читал расписки медленно, по одной. Водил пальцем по строчкам, иногда возвращался к началу.
– Интересно, – пробормотал он.
– Что?
– Четыре расписки. Якобы за шесть лет. Но бумага одинаковая. И чернила – тоже.
Я не понимала.
– А это важно?
– Если писать расписки в течение шести лет – бумага будет разная. Из разных пачек, разных магазинов. Ручки тоже – кто пользуется одной и той же ручкой шесть лет?
Он положил расписки рядом.
– Смотрите. Подпись вашего отца. На всех четырёх она одинаковая. Не похожая – одинаковая. Как под копирку.
Я сглотнула.
– Вы хотите сказать...
– Пока ничего не хочу. Но кое-что проверю.
Он убрал бумаги в папку.
– Вы сказали – Эдуард Чалый?
– Да.
Григорий отложил расписки. Посмотрел на меня.
– Я знаю этого человека. Из прошлой жизни.
– Какой жизни?
Снова пауза. Длиннее обычной.
– Семь лет назад я был таким же, как ваш отец. Играл. Проигрывал. Занимал у людей вроде Чалого. Только я выбрался. Повезло.
Я не знала, что сказать.
– Зачем вы мне это говорите?
– Затем, что хочу помочь. И затем, что Чалый – не просто кредитор. Он сам игрок. И сам должник. Только должен он куда больше, чем ваш отец.
Он снова взял расписки.
– Посмотрите. На этих бумагах нет дат. Только подпись и сумма.
Я пригляделась. Действительно – ни числа, ни года.
– Это значит, что они недействительны?
– Это значит, что в суде у него шансов мало. И ещё кое-что важное. Эта квартира – ваше единственное жильё?
– Да.
– Тогда её не могут забрать. По закону единственное жильё защищено от взыскания. Даже если бы долг был настоящим.
Я выдохнула. Впервые за эти дни – глубоко, до конца.
– Почему он тогда так уверен?
– Потому что большинство людей не знают своих прав. И боятся. Этим он и пользуется.
***
Следующие три дня Григорий изучал документы. А я разбирала вещи отца.
Шкаф в спальне не открывался после похорон. Я не могла – слишком больно. Но теперь пришлось.
Рубашки. Брюки. Пиджак, который он надевал на мой выпускной. На верхней полке – коробка из-под обуви.
Я открыла её – и замерла.
Лотерейные билеты. Сотни. Может, тысячи. Все одинаковые – и все с одними и теми же числами в отмеченных клетках.
Семнадцать. Три.
Мой день рождения. Семнадцатое марта.
Он играл на мои числа.
Я сидела на полу среди этих билетов. Вот она – его любовь. Такая, какую он мог себе позволить. Он верил, что мои числа принесут удачу. Что выиграет и обеспечит моё будущее.
Мне был двадцать один год, когда умерла мама. И двадцать один – когда отец начал играть. Всё это время он прятал правду от меня. Годы стыда, страха, долгов.
И всё – ради меня.
***
В субботу Григорий позвонил.
– Есть новости. Можете приехать?
Я примчалась через полчаса.
– Нашёл кое-что интересное, – он разложил на столе бумаги. – У Чалого был партнёр по бизнесу. Три года назад они разошлись. Плохо разошлись.
– И что?
– Партнёр живёт в Твери. Согласился поговорить.
– Зачем вам это? – спросила я вдруг. – Вы работаете бесплатно. Тратите время, силы. Зачем?
Он отвёл взгляд. Посмотрел в маленькое окно под потолком.
– Когда я играл, у меня была семья. Жена, дочь. Дочери было двенадцать.
Пауза.
– Я проиграл всё. Квартиру. Машину. Деньги, которые откладывали на будущее. Жена ушла. Забрала дочь. Правильно сделала.
– Что было потом?
– Потом я попал сюда. В эту церковь. Священник – отец Николай – не читал мораль. Просто помог. Нашёл работу. Дал время выбраться.
Он поднял глаза.
– Теперь я здесь. Делаю то же самое для других. Не знаю, искупление это или нет. Но хоть что-то.
Я подумала об отце. Он тоже играл. Тоже прятал. Тоже стыдился.
– Вы видитесь с дочерью?
– Иногда. Она взрослая теперь. Не простила – но разговаривает. Это уже много.
Он собрал бумаги.
– Так что – едем в Тверь?
Мы поехали на электричке. Два часа в один конец. Григорий молчал почти всю дорогу – смотрел в окно на проносящиеся станции. Я тоже молчала. Думала об отце, о Чалом, о том, как легко всё могло сложиться иначе.
Бывший партнёр Чалого оказался пожилым мужчиной с усталым лицом. Руки у него были большие, рабочие – видно, что раньше занимался чем-то физическим. Он принял нас в маленькой квартире, напоил чаем. На стене висели фотографии – внуки, судя по всему.
– Чалый – шакал, – сказал он без предисловий. – Я работал с ним пять лет. Думал – честный бизнес. Посредничество в недвижимости, помощь людям с документами. Оказалось – схема.
– Какая схема? – спросила я.
Он отпил чай. Руки не дрожали – но голос был тихим.
– Он находил игроков. Тех, кто уже подсел. Выходил на них через знакомых, через лотерейные точки – там видно постоянных. Предлагал деньги – под расписки. Проценты космические, но зависимому всё равно. Главное – играть. Главное – получить деньги сейчас.
Я слушала и стискивала край стула. Это было про моего отца. Про то, как его нашли и использовали.
– Потом, когда человек влезал по уши, Чалый начинал давить. Угрожал рассказать семье. Требовал имущество. Не деньги – недвижимость. Квартиры, дачи, гаражи. То, что можно продать.
– Зачем ему столько?
– Затем, что сам должен. Куда больше, чем все его «клиенты» вместе взятые. Миллионы. Он брал у серьёзных людей – и не мог отдать. Искал, на кого переложить. Ваш отец был одним из многих.
– Сколько их было? – тихо спросил Григорий.
– Десятки. За те годы, что я с ним работал – минимум тридцать человек. Кто-то отдал квартиры. Кто-то – машины. Кто-то...
Он замолчал.
– Что?
– Один человек повесился. Когда понял, что выхода нет. Чалый даже на похороны не пришёл.
Я отвернулась к окну. Мой отец мог стать таким же. Мог бы – если бы сердце не остановилось раньше.
Григорий наклонился вперёд.
– Вы можете это подтвердить официально?
Мужчина помолчал. Потом кивнул.
– Могу. Есть документы. Записи разговоров. Я хранил на всякий случай.
Он встал и ушёл в соседнюю комнату. Вернулся с флешкой.
– Здесь всё. И про вашего отца тоже. Чалый хвастался – нашёл идеального клиента. Вдовец, дочь не знает, квартира в собственности. Лёгкая добыча.
Я взяла флешку.
– Почему вы раньше не сообщили в полицию?
– Боялся. У Чалого связи. Но теперь – уже всё равно. Мне шестьдесят три. Здоровье не то. Хочу успеть сделать что-то правильное.
На обратном пути я молчала. Смотрела в окно на проносящиеся станции.
Отец был не виноват. То есть – виноват, конечно. Он играл. Но его специально нашли. Специально втянули. Специально довели до края.
И Чалый пришёл ко мне не потому, что имел право. А потому, что надеялся – напугаю, сама отдаст. Деньги или квартиру в залог. Как другие до меня.
***
В воскресенье я позвонила Чалому.
– Нам надо встретиться. У меня есть деньги.
Он приехал через час. Один, без помощника. Видимо, решил – зачем делиться?
Я открыла дверь. За моей спиной стоял Григорий.
– Проходите, Эдуард Игоревич.
Чалый замер на пороге. Увидел Григория – и понял.
– Кто это?
– Мой юрист. Бесплатный. Знаете, при церкви есть такая служба.
Он попытался уйти. Но Григорий уже закрыл дверь.
– Присядьте, – сказала я. – Разговор важный.
Мы прошли в комнату. Чалый сел на диван – на то же место, что и в первый раз. Но теперь его пиджак выглядел иначе. Воротник рубашки замят сильнее, чем при первой встрече. Руки подрагивали. Под глазами залегли тёмные круги.
– Что вам нужно?
– Правда, – сказала я. – Зачем вы втянули моего отца?
Он отвернулся.
– Я не втягивал. Он сам...
– Не врите. У нас есть показания вашего бывшего партнёра. Записи. Он рассказал про схему. Про то, как вы находили игроков и выбивали из них имущество.
Чалый побледнел.
– Это ложь.
Григорий положил на стол папку с расписками, которые я принесла.
– Вот записи ваших разговоров. Вот список ваших «клиентов» за последние десять лет. Вот заявление в полицию, которое мы подали вчера.
Он достал расписки.
– И вот эти бумаги. Без дат. Без свидетелей. Написанные одной рукой, в один день. Вы заставили отца подписать их под давлением. Угрожали рассказать мне – правильно?
Чалый молчал.
– Правильно?
– Да, – выдохнул он наконец. – Да. Я угрожал. Говорил – расскажу дочери, что он игрок. Что проигрывает деньги. Что недостоин её уважения. Он боялся этого больше всего.
Я вцепилась в край дивана. Отец стыдился передо мной. До последнего дня – стыдился. И Чалый использовал этот стыд.
– Вы понимаете, что это шантаж? – спросил Григорий.
– Вы не понимаете! – Чалый вскочил. – Они меня убьют!
– Кто?
– Те, кому я должен. Настоящие люди. Не такие, как я. Им нужны деньги – или моя голова. У меня не было выбора!
Я смотрела на него – и не чувствовала жалости. Ни капли. Он втянул отца в эту яму. Он давил на больного человека. Он довёл его до инфаркта – стресс, страх, стыд. Всё это убивало отца годами.
И Чалый пришёл ко мне – выбить последнее. Запугать, чтобы сама отдала деньги или подписала залог на квартиру, в которой я выросла. В которой умер отец.
– Это ваши проблемы, – сказала я холодно.
Григорий взял расписки со стола.
– Сейчас вы напишете отказ от претензий. Добровольный. С датой и подписью. Потом – поедете в отделение и дадите показания. Всё расскажете: кому должны, сколько, за что.
– Я не могу.
– Можете. Или эти записи попадут не только в полицию, но и к вашим кредиторам. Они узнают, как вы пытались их обойти.
Чалый молча переводил взгляд с меня на Григория. Лицо его осунулось за эти несколько минут. Он казался старше – ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти.
– Ладно, – прошептал он наконец. – Ладно. Давайте бумагу.
Григорий протянул ему ручку.
Я стояла у окна и смотрела, как он пишет. За окном шёл снег. Тихий, густой.
Отец любил снег. Говорил – он всё укрывает. Прячет грязь.
Но грязь никуда не девается. Она просто ждёт весны.
***
Чалого забрали из отделения в тот же вечер. Оказалось – на него давно было заявление. Просто не хватало доказательств.
Григорий позвонил через три дня.
– Дело закрыто. Претензий к вам нет. Квартира ваша.
– А Чалый?
– Арестован. Оказалось, на него было ещё два заявления – от других семей. Теперь доказательств достаточно.
– Что ему грозит?
– Мошенничество в особо крупном размере. Шантаж. До десяти лет.
Я помолчала.
– Спасибо, Григорий. За всё.
Он сделал свою обычную паузу. Длинную, как перед чем-то важным.
– Вы ни в чём не виноваты. Ваш отец тоже. Он был болен. А Чалый – преступник. Не путайте.
– Я попробую.
– И ещё. Если захотите поговорить – у нас в центре есть группы поддержки. Для родственников игроков. Иногда это помогает.
– Подумаю.
Я повесила трубку. Постояла у окна. На улице темнело. Фонари уже зажглись.
Три дня назад я была уверена, что потеряю всё. Квартиру, память об отце, веру в людей. А теперь – ничего из этого не случилось.
Вечером я села на диван. Тот самый, где сидел Чалый. Где сидел отец, когда мы смотрели телевизор по вечерам. Где он сидел один – после смерти мамы – когда я уходила на работу.
Запах одеколона почти выветрился. Я заметила это только сейчас. Раньше он был везде – в прихожей, в спальне, даже на кухне. Отец щедро им пользовался. Мама шутила – за километр чую, что ты дома.
Теперь не чую.
На столе лежала коробка с лотерейными билетами. Я принесла её из спальни – не смогла выбросить.
Двести сорок семь штук. Я пересчитала. И ещё одна коробка на антресолях.
Почти пятьсот попыток. Столько раз он стоял в очереди, покупал билет, ждал розыгрыша. Проверял номера. И снова покупал.
Семнадцать. Три. Ни разу не сменил. Ни разу не попробовал другую комбинацию.
Мой день рождения. Моя дата.
Он никогда не выигрывал. Но продолжал. Верил, что однажды эти числа сработают. Что вернёт всё – и тогда расскажет мне правду. И я пойму.
Я взяла верхний билет. Тот, что он купил последним – за неделю до инфаркта.
На обороте – его почерк. Кривые буквы, наклон вправо. Я не замечала раньше.
«Верочка, прости».
Два слова. Он написал их на билете.
Я перевернула следующий билет. Пусто. Ещё один. Тоже пусто.
Значит, только на этом. На последнем.
Он знал, что умирает. Чувствовал. И написал мне – единственное, что мог. На единственном, что у него осталось.
Я просидела с этим билетом до темноты. Не плакала. Просто держала его в руках и думала о том, как он стоял здесь, в этой комнате, и писал эти два слова. Зная, что я их найду. Когда-нибудь. Когда разберу его вещи. Когда открою эту коробку.
Он ждал, что я найду.
За окном шёл снег. Тот самый – густой, тихий. Отец говорил: снег прячет грязь. А я думала: он прячет и следы. Те, по которым можно вернуться.
Я положила билет в карман. Не в рамку. Не на полку.
В карман – чтобы носить с собой.
Потом достала телефон и набрала номер Григория.
– Та группа поддержки. Для родственников. Когда ближайшая встреча?