Зима в верховьях Ерината, глубоко в хакасской тайге, – это не просто время года. Это испытание на прочность, вселенский холод, который проникает в кости и замораживает мысль. Шестнадцатое февраля 1988 года было одним из таких дней. Снег хрустел под ногами Агафьи Лыковой, издавая звук, который в полной тишине казался оглушительным. Этот звук был единственным, что нарушало покой бескрайнего леса. Покой? Нет, вернее сказать – гнетущую, абсолютную пустоту. Вчера она еще была не одинока. Вчера в их маленькой избушке жил ее отец, Карп Осипович. А сегодня он лежал бездыханный, и весь мир, весь известный ей с рождения мирок, съежился до размеров ее собственной, сбившейся в комок от горя души.
Как хоронить человека одной? Вопрос, на который не было ответа ни в церковных книгах, ни в житейском опыте, полученном в этой глуши. Земля была мерзлая, как камень. Два дня она, маленькая и тщедушная, орудовала пешней и ломом, долбя эту ненавидящую ее землю. Руки покрывались кровавыми волдырями, но боль была желанной – она отвлекала от другого, невыносимого чувства. Потом пришлось волочь тело отца на самодельных волокушах из жердей к свежей яме. Это было страшно, тяжело и неправильно. Все должно было быть иначе. Но рядом не было ни брата Дмитрия, силача и умельца, ни степенного Савина, ни сестры Натальи. Они ушли раньше, несколько лет назад, почти друг за другом, словно поддавшись какому-то зову. И вот теперь настал черед отца. Последнего, кто связывал ее с прошлым, с семьей, с самой идеей жизни в этом лесу как общего дела.
Когда первый ком земли с глухим стуком упал на холстину, закрывавшую лицо отца, внутри что-то оборвалось навсегда. Она закапывала его медленно, механически, и с каждым взмахом лопаты в могилу уходила не просто жизнь старого человека, а целая эпоха. Эпоха семьи Лыковых. Захлопнулась «капсула времени», как позже назовут их жизнь журналисты, но не для сохранения уклада, а для вечного забвения. Поставив на могиле самодельный лиственничный крест с вырезанным ножом именем, Агафья обернулась. Рядом, под сенью вековых кедров, стояли еще четыре креста. Мать, Акулина, умершая от голода в далеком шестьдесят первом. Братья Савин и Дмитрий, сестра Наталья, угасшие в одночасье после встречи с внешним миром и его вирусами. Пятерня. Пять близких людей. Пять крестов. И она – шестая, но не под крестом, а рядом с ним. Оставшаяся, чтобы жить. Но как можно жить, когда ты – последняя буква в написанной книге, точка в длинном предложении?
Она вернулась в избу. Пустота здесь была еще ужаснее, чем на улице. Она разговаривала сама с собой, с котом, с огнем в печи – лишь бы заглушить этот звон в ушах, эту тишину, которая давила на виски. Каждое утро теперь начиналось не с общих молитв, а с одинокого шепота. Каждое дело – принести воды, нарубить дров, подоить козу, которую много лет назад подарил им журналист Песков – было теперь личным подвигом. Раньше дрова колол Дмитрий, воду таскали с речки по очереди, а мать или сестра управлялись с хозяйством. Теперь все легло на ее плечи. Тонкие, женские, но закаленные таежной жизнью. Зима не ждала. Морозы крепчали, и запасы, которые они с отцом заготовили вдвоем, таяли с пугающей скоростью. А что весна? Как одной вскопать огород? Как одной охранять его от медведей, которые каждую весну, едва солнце пригреет склон, нагло расхаживают по их земле, чуя безнаказанность?
В голове роились вопросы, на которые не было ответов. Уехать? Отец перед смертью запретил, сказав, что она погибнет в миру. Да и куда? Ее мир был здесь, в радиусе нескольких километров от заимки. Она родилась в этой тайге в сорок четвертом или сорок пятом году и не знала другой жизни. Ее космос был ограничен этим лесом, этими горами, шумом Ерината. Она умела читать по церковным книгам, выучила наизусть псалмы, но до тридцати четырех лет не знала, что такое обычное колесо. Она была грамотной, но ее знания о большом мире ограничивались обрывками рассказов отца и редких гостей. Она помнила, как в семьдесят восьмом к ним впервые пришли геологи. Как они с сестрой Натальей в ужасе падали на колени, думая, что это послано за грехи. Как потом они дивились на соль, на электрическую лампочку, на целлофановый пакет, который отец с восторгом мял в руках, восклицая: «Стекло, а мнется!».
Именно тогда, после встречи с геологами, их маленькая вселенная дала трещину. Открытие семьи для мира стало началом ее конца. К ним потянулись люди: журналисты, ученые, просто любопытные. Они приносили гостинцы, помощь, но также приносили и невидимую заразу. Иммунитет отшельников, никогда не сталкивавшийся с обычными городскими инфекциями, оказался беззащитен. В восемьдесят первом один за другим, словно подкошенные, умерли трое ее братьев и сестра. Василий Песков, тот самый журналист, который сделал их знаменитыми на весь Союз своими очерками в «Комсомольской правде», потом долго корил себя, думая, что виноват в их смерти. Он стал для оставшихся в живых отца и дочери связью с миром, другом, который привозил не только еду и инструменты, но и самую ценную вещь – человеческое участие. Теперь не стало и отца. А Песков был далеко. И Агафья осталась один на один не только с тайгой, но и со своей славой, которая висела на ней тяжким грузом.
Слава... Что это такое? Для нее это были вертолеты, иногда пролетавшие над заимкой. Это обломки вторых ступеней ракет с Байконура, которые с оглушительным грохотом падали в тайгу неподалеку, заставляя содрогаться землю. Это люди из заповедника, которые перед каждым запуском предлагали ей эвакуироваться и каждый раз слышали вежливый, но твердый отказ. Она верила, что лучше любой эвакуации ее защитит молитва. Это письма, которые стали приходить откуда-то из-за океана, от староверов, живущих в Боливии и сохранивших ту же веру. Это просьбы от губернаторов и помощь от бизнесменов, которые по первому зову отправляли на вертолете сено для ее коз или материалы для нового дома. Она стала символом. Символом стойкости, веры, ушедшей Руси. Но в эти февральские дни она не чувствовала себя символом. Она чувствовала себя просто напуганной, уставшей и бесконечно одинокой женщиной, которая не знает, как прожить следующий день.
Прошли дни, недели. Жизнь, вопреки всему, брала свое. Рутина спасала от отчаяния. Надо было топить печь, чтобы не замерзнуть. Кормить животных – они зависели от нее. Молиться. Молитва была тем каркасом, на котором держалось ее сознание. Она верила, что рядом с каждым христианином всегда есть ангел-хранитель. Но вера не могла заменить человеческого голоса, простого разговора за столом, взгляда понимающих глаз. Она пыталась найти помощников. Писала письма. Однажды к ней даже переселилась староверка Полина Илларионова, но по состоянию здоровья та не смогла выдержать суровых условий и уехала. Были и другие – послушницы, добровольцы. Они приезжали, жили какое-то время, помогали, но потом уходили обратно в свой шумный, непонятный ей мир. И снова она оставалась одна. Ее характер, сформированный в изоляции, был слишком цельным, слишком самодостаточным, а ее вера – слишком личной, чтобы легко сходиться с людьми. Даже в старообрядческом монастыре, куда она уходила на время после смерти отца, она не прижилась, вернувшись обратно в свою тайгу.
Так и течет ее жизнь вот уже много лет после того февральского дня. Она пережила отца на десятилетия. Она встречает медведей с петардами, которые ей подарили волонтеры. Печет хлеб по уникальному рецепту из ржаной и пшеничной муки, который не черствеет неделю. Ткет пояса на старинном станке, доставшемся от матери. Смотрит на звезды, которые здесь, вдали от городских огней, видны так ярко, что кажется, до них можно дотронуться. А иногда на этом небе появляются и другие «звезды» – те самые ракеты, уносящие в космос корабли из мира, который она так и не приняла.
Что чувствует человек, который остался совершенно один посреди бескрайней тайги? Не страх перед природой – с ней она в диалоге с рождения. Не тоску по комфорту – она его не знала. Скорее, тихую, непреходящую грусть по тем, кто был рядом. По общему делу, каким была их жизнь. Она стала хранительницей не только своей веры, но и памяти о семье, о пятерых людях под кедрами. Ее одиночество – не трагедия в одну ночь. Это длинное, растянувшееся на всю оставшуюся жизнь состояние. Состояние последнего свидетеля. Когда она говорит с немногочисленными гостями, ее речь все так же певуча, медленна, усыпана старинными словами. Она смотрит на мир ясными, детскими глазами, в которых нет ни капли озлобленности. Только принятие. Принятие своей судьбы, своей роли, этого бескрайнего леса и своего места в нем. Она не одинока, пока жива ее молитва. Не одинока, пока шумит Еринат. Не одинока, пока стоит изба, которую срубил ее отец. Шестнадцатое февраля 1988 года забрало у нее последнего родного человека. Но не забрало саму жизнь. Агафья Лыкова продолжает жить. Не потому, что так решила. А потому, что так надо. Так завещано. Так молиться за тех пятерых, кто остался там, под темным покровом таежной земли, если некому больше.