— Ты называешь это едой? Это помои! Свинья и та бы не стала это жрать! — Роман швырнул тарелку с борщом на стол так, что красная жидкость выплеснулась на белую скатерть.
Светлана стояла у плиты, сжимая в руках половник. Её руки дрожали, но она не издала ни звука.
А ведь утро началось так обычно...
Она встала в шесть, как всегда. Пока Роман спал, успела протереть пыль в гостиной, загрузить стиральную машину и начать варить тот самый борщ — по его любимому рецепту, с говядиной и фасолью.
К девяти квартира сияла чистотой. На столе стояла ваза со свежими цветами — она купила их вчера на рынке, потратив последние деньги из своей заначки. Ей хотелось порадовать мужа. Он последнее время был особенно раздражительным, и она надеялась, что уютная атмосфера его смягчит.
Роман проснулся в десять. Вышел из спальни помятый, с опухшим лицом, и первым делом уставился на пол в прихожей.
— Это что за разводы? — его голос был хриплым от сна, но уже полным претензий.
Светлана посмотрела на ламинат. Она мыла его час назад. На идеально чистой поверхности были едва заметные полосы от швабры — те, что исчезают через пять минут, когда пол высыхает.
— Это высохнет, Рома. Я только что помыла.
— Высохнет? — он скривился. — То есть, я должен ходить по мокрому полу? В своём собственном доме? Ты не могла помыть раньше, чтобы к моему подъёму всё было сухо?
Она молча взяла сухую тряпку и опустилась на колени, протирая невидимые разводы. Роман стоял над ней, наблюдая.
— Криво трёшь, — бросил он и пошёл в ванную.
За завтраком он нашёл волос в яичнице.
Светлана смотрела на тонкий светлый волосок, лежащий на краю тарелки, и не понимала, как он туда попал. Она готовила с собранными в пучок волосами, как всегда.
— Это твой? — Роман поднял волос двумя пальцами, как мёртвую мышь, и поднёс к её лицу.
— Наверное... Прости, я не заметила.
— Не заметила, — повторил он с издёвкой. — Конечно. Ты вообще ничего не замечаешь. Ты слепая, глухая и тупая. Три в одном.
Он швырнул волос на пол и отодвинул тарелку.
— Я это есть не буду. Сделай нормальную еду.
Светлана молча встала и начала готовить новую яичницу. Первую, нетронутую, она выбросила в мусорное ведро. Роман следил за каждым её движением.
— Масла много льёшь. Хочешь, чтобы я разжирел? Или сама решила меня уродом сделать?
Она убавила масло.
— Теперь мало. Пригорит. Ты вообще готовить умеешь?
К обеду она была измотана. Каждое её действие подвергалось критике. Она неправильно развешивала бельё («складки будут»), неправильно расставляла посуду в сушилке («эстетики ноль»), неправильно поливала цветы на подоконнике («зальёшь, сгниют»).
Роман ходил за ней по квартире, как надзиратель в тюрьме. Его глаза выискивали недостатки с точностью сканера. Пылинка на полке. Капля воды на зеркале в ванной. Неровно лежащее полотенце.
— Ты вообще что-нибудь делаешь целыми днями? — спросил он, плюхаясь на диван и включая телевизор. — Я работаю, деньги зарабатываю. А ты? Сидишь дома, и даже это не можешь нормально организовать.
Светлана хотела напомнить, что она тоже работает — удалённо, фрилансером, переводя тексты по ночам, когда он спит. Что её заработок оплачивает половину коммуналки и все продукты. Но она промолчала. Любое возражение вызывало взрыв.
— Борщ готов? — бросил он, не отрываясь от экрана.
— Почти. Ещё десять минут.
— Десять минут? — он наконец повернулся к ней. — Ты с утра его варишь! Сколько можно? Я голодный, а ты тут «десять минут». Бездарность.
Когда она принесла тарелку с борщом, Роман сидел за столом с выражением судьи на лице. Он взял ложку, зачерпнул красную жидкость, поднёс к губам.
Пауза.
Светлана стояла рядом, затаив дыхание. Она варила этот борщ четыре часа. Выбирала мясо, резала овощи соломкой, как он любит, добавляла чеснок в самом конце, чтобы аромат не выветрился.
Роман положил ложку обратно.
— Пересолено.
— Я пробовала... Мне показалось нормально.
— Тебе показалось, — он усмехнулся. — Тебе всегда кажется. У тебя вкусовые рецепторы атрофировались, как и мозги.
Он зачерпнул ещё раз, демонстративно поморщился.
— И капуста жёсткая. Ты её вообще варила или сырую кинула?
— Варила. Сорок минут, как ты говорил.
— Я говорил час! — он повысил голос. — Час, Светлана! У тебя память как у рыбки? Или ты специально делаешь всё, чтобы меня вывести?
Тарелка полетела на стол с такой силой, что борщ расплескался веером. Красные капли попали на белую скатерть, на стену, на её домашнее платье.
— Ты называешь это едой? Это помои!
Роман вскочил, опрокинув стул. Его лицо побагровело, вены на шее вздулись.
— Я прихожу домой после тяжёлого дня, хочу нормально поесть, а ты подсовываешь мне это?!
— Рома, успокойся...
— Не смей мне указывать! — он схватил тарелку и с размаху швырнул её в стену.
Керамика разлетелась на куски. Борщ потёк по обоям бурой рекой, оставляя за собой жирный след. Светлана отшатнулась, закрывая лицо руками.
— Ты посмотри! — орал Роман, указывая на стену. — Посмотри, что ты натворила! Теперь обои менять! Это твоя вина! Ты довела меня!
— Я довела? — тихо переспросила она. — Ты швырнул тарелку.
— Потому что ты сварила помои! Если бы борщ был нормальный, я бы его ел! Но ты не способна сделать ничего нормально! Ни-че-го!
Он подошёл к ней вплотную. Светлана почувствовала его горячее дыхание на своём лице.
— Ты знаешь, что ты такое? — его голос стал тихим, почти ласковым, и от этого стало ещё страшнее. — Ты — обуза. Балласт. Я содержу тебя, терплю твою бездарность, а ты даже благодарности не проявляешь. Даже борщ сварить не можешь.
— Я работаю, Рома. Я плачу за половину...
— Твои копейки? — он рассмеялся ей в лицо. — Это ты называешь работой? Сидеть за компьютером и тыкать в кнопки? Любая обезьяна справится. Ты ничего не умеешь, Света. Ты пустое место.
Он схватил её за плечо и развернул к стене, где стекал борщ.
— Видишь это? Убирай. Сейчас. И чтобы через час здесь блестело. А я пойду закажу нормальную еду, раз ты не способна.
Он ушёл в комнату, хлопнув дверью. Светлана осталась стоять посреди кухни.
Вокруг неё был хаос: разбитая тарелка, залитая борщом стена, опрокинутый стул. Красные капли на её платье выглядели как кровь.
Она опустилась на колени и начала собирать осколки. Острый край керамики полоснул по пальцу, но она не почувствовала боли. Внутри было пусто. Так пусто, как никогда раньше.
Пять лет. Пять лет она жила в этом аду, убеждая себя, что всё наладится. Что он изменится. Что она научится делать всё правильно, и он перестанет кричать.
Но правильно не существовало. Она могла сварить идеальный борщ — он нашёл бы в нём лишнюю морковку. Она могла вымыть пол до зеркального блеска — он увидел бы пылинку в углу. Она могла стать совершенством — и он придумал бы новый повод для претензий.
Потому что дело было не в борще. Не в полу. Не в волосе в яичнице.
Дело было в нём.
Светлана поднялась с колен. Осколки остались лежать на полу — впервые за пять лет она не стала их убирать.
Она прошла в спальню. Роман лежал на кровати, уткнувшись в телефон.
— Что, уже всё? — он даже не поднял глаз. — Быстро. Обычно ты час ковыряешься.
— Я не убрала.
Он замер. Медленно опустил телефон и посмотрел на неё.
— Что?
— Я не убрала, — повторила она спокойно. — И не буду.
Роман сел на кровати. Его брови поползли вверх от изумления.
— Ты в своём уме?
— Впервые за пять лет — да.
Она подошла к шкафу и достала дорожную сумку. Ту самую, которую они покупали для медового месяца. С тех пор она ни разу ей не пользовалась — они так никуда и не съездили.
— Ты что делаешь? — голос Романа дрогнул.
— Собираю вещи.
— Какие вещи? Ты куда собралась?
Светлана не отвечала. Она методично складывала в сумку одежду, документы, ноутбук. Самое необходимое.
Роман вскочил с кровати и схватил её за руку.
— Подожди! Ты из-за борща? Серьёзно? Я погорячился, бывает! Не надо устраивать драму!
— Это не из-за борща, Рома, — она высвободила руку. — Это из-за всего. Из-за пяти лет, когда я была недостаточно хороша. Недостаточно умна, недостаточно красива, недостаточно старательна. Я устала быть виноватой во всём.
— Ты преувеличиваешь! — он попытался загородить ей дорогу. — Я просто требовательный! Я хочу, чтобы всё было на уровне! Это нормально!
— Нормально — это уважение. А ты унижаешь меня каждый день. Каждое утро я просыпаюсь с камнем в желудке, потому что знаю: сегодня я снова сделаю что-то не так. Ты превратил мою жизнь в бесконечный экзамен, который невозможно сдать.
Роман стоял посреди комнаты, открывая и закрывая рот. Он не привык к сопротивлению. Пять лет Светлана молчала, соглашалась, извинялась. А теперь смотрела на него с таким спокойствием, которое пугало больше любого крика.
— Ты никуда не пойдёшь, — сказал он, но в голосе не было уверенности. — Тебе некуда идти. Ты без меня никто.
— Возможно, — она застегнула сумку. — Но лучше быть никем на свободе, чем кем-то в клетке.
Она направилась к двери. Роман бросился следом.
— Света! Подожди! Давай поговорим! Я изменюсь! Я пойду к психологу! Я...
— Ты это говорил два года назад. И год назад. И месяц назад. После каждого скандала. А потом всё начиналось заново.
Она открыла входную дверь.
— Ты пожалеешь! — его голос сорвался. — Ты приползёшь обратно! Никому ты не нужна, кроме меня! Слышишь? Никому!
Светлана обернулась на пороге. Посмотрела на мужчину, с которым прожила пять лет. На его перекошенное лицо, трясущиеся руки, на борщ, стекающий по стене за его спиной.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она тихо. — Борщ был идеальный. Я пробовала. Соли было ровно столько, сколько нужно. Но тебе всегда будет мало. Или много. Или не так. Потому что проблема не в борще, Рома. Проблема в тебе.
Она вышла и закрыла за собой дверь.
Лестница пахла сыростью и кошками. Светлана спускалась медленно, держась за перила. Ноги не слушались — адреналин, который держал её последние десять минут, начал отпускать.
За дверью наверху что-то с грохотом разбилось. Потом ещё. Потом раздался крик — нечленораздельный, животный.
Она не обернулась.
На улице моросил дождь. Мелкий, холодный, совсем не весенний. Светлана подняла лицо к небу и позволила каплям стекать по щекам. Она не плакала. Слёзы закончились много лет назад.
Она достала телефон и набрала номер подруги.
— Алё? Света? Что случилось?
— Можно я у тебя поживу немного?
Пауза.
— Конечно. Приезжай. Ты... ты ушла?
— Да.
— Наконец-то.
Эти два слова согрели её больше, чем все пять лет комплиментов, которых она так и не дождалась от мужа.
Прошёл месяц.
Светлана сняла маленькую студию на окраине города. Из окна был виден парк, где по утрам бегали люди с собаками. Она варила себе кофе и смотрела на них, улыбаясь без причины.
Роман звонил первые две недели. Сначала угрожал, потом умолял, потом снова угрожал. Она заблокировала его номер и сменила сим-карту.
Работы стало больше — она взяла несколько новых проектов. Оказалось, что без постоянного стресса она переводит быстрее и лучше. Один из заказчиков предложил ей постоянную ставку в своём бюро.
Вчера она сварила борщ. Для себя. По своему рецепту — с фасолью, с чесноком, с ложкой сметаны сверху.
Он был идеальным.
Она съела две тарелки, а потом сидела на кухне и плакала. Не от горя — от облегчения. От того, что впервые за пять лет её никто не оценивал. Не критиковал. Не унижал.
Она была одна. И ей было хорошо.
За окном садилось солнце, заливая маленькую кухню тёплым оранжевым светом. Светлана смотрела на закат и думала о том, что свобода пахнет борщом.
Тем самым, который она наконец-то сварила для себя.
