Дмитрию было 39, но выглядел он на все 50. Лысеющий череп обрамляли жидкие, сальные пряди, которые он, в попытке казаться моложе, зачесывал с левого виска на правый, покрывая ими, как ему казалось, стратегически важный плацдарм. Лицо, отталкивающее и мятое, напоминало тесто, забытое на подоконнике. Он почти не мылся, свято веря, что вода сушит кожу, а естественная жировая прослойка — лучший друг мужчины. Его тело, жирное и бесформенное, с трудом умещалось в потертые треники и растянутую футболку.
Пять лет он не работал. Миллион рублей, накопленный за годы службы охранником, таял, но медленно. Две комнаты, доставшиеся от бабушки, были завалены хламом и пахли старым холостяцким бытом. Его вкусы были конкретны: девушки от 18 до 20 лет. Двадцать — это уже компромисс, одолжение с его стороны увядающей особе. Идеал — 18. Свеженькая, без замутнённого сознания и вредных женских привычек вроде требования мыться или иметь работу.
Отчаяние созрело сегодня, в Татьянин день. Дмитрий слышал от кого-то, что в этот день студенты веселятся, и девушки особенно благосклонны. "Пора действовать". Решение было гениально и просто: проникнуть в женское общежитие.
На покупку угощения был выделен бюджет в 500 рублей. В "Пятёрочке" он выбрал торт «Красная цена» с заветренным кремом по акции (199 рублей) и бутылку какого-то пойла за 149. "Девчонки обалдеют", — думал он, представляя, как красавицы 18-20 лет будут восхищены его вниманием.
Подошел ко входу общаги. Студентки то и дело проходили мимо, и каждая казалась ему богиней. Он слышал обрывки их разговоров:
— Чел, это вообще кринж!
— Я в полном акхюуеюу с этого дедлайна!
— Да он просто краш!
Проскочить внутрь оказалось проще простого: он пристроился позади шумной ватаги студентов, кивнул с важным видом дежурной на вахте и, не останавливаясь, прошёл за ними вглубь коридора. Его поношенная одежда вполне сходила за студический негламурный look, а решительная походка не вызывала вопросов.
Лестница пахла жареной картошкой, дешёвой косметикой и молодостью. Дмитрий, тяжело дыша, поднялся на третий этаж. Из-за дверей доносились взрывы смеха, музыка. Он выбрал дверь, откуда звучало больше всего женских голосов, поправил остатки волос и постучал.
Дверь открыла девушка в пижаме с единорогами. "А, это кто?" — спросила она, оглядывая его с ног до головы.
— Здрасте, че, как? — просипел Дмитрий, водружая на лицо улыбку, — С праздником вас, с Татьяниным днём. Я… это… я к вам с поздравлением. Разрешите войти?
Девушки переглянулись. Рыжая в очках прищурилась, а та, что в пижаме с единорогами, вдруг расплылась в улыбке.
— Пацанчик пришёл! — крикнула кто-то из глубины комнаты. — Заходи, чего стоишь!
Ну вы заходите, — рыжая отступила, пропуская Дмитрия в комнату. Там их было 5-6. Всякие: одна с синими волосами, другая в огромном свитере, третья что-то бурно набирала в телефоне, кто-то в модных спортивных костюмах.
Дмитрий, тяжело ступая, внес свой скромный дар.
— Это вам. Шоколадный торт "Красная цена". И винишко. — Он торжественно поставил пакет на стол, заваленный учебниками и чашками.
Рыжая, представившаяся Катей, взяла бутылку, посмотрела на этикетку и вдруг засмеялась, но не зло, а с искренним весельем.
— Боже, «Кавказская радость» за 149! Давно такую не видела! Это ж классика! Девчонки, смотрите! — воскликнула она.
Девушки столпились вокруг стола. Синеволосая, Лера, осторожно потыкала в торт.
— Торт Красная цена… Это ж надо найти.
— Просто… праздник же. — растерялся Дмитрий. — Решил людей порадовать.
— Какой милый! — вдруг сказала та, что в свитере. Её звали Соня.
— Присаживайтесь, Дмитрий, — Катя подвинула ему табуретку. — Рассказывайте о себе. Вы такой… неформатный.
Дмитрий сел, табуретка жалобно скрипнула под его весом.
— Чё такой хмурый? — подсела к нему рядом девушка с фиолетовыми волосами и пирсингом в носу. — Расскажи о себе. Ты такой… загадочный. Чё-то чувствуется, глубина.
Дмитрий, ободрённый вниманием, откашлялся.
— Ну чё… Живу. Звать Дмитрий Яичко. Квартира своя, двухкомнатная. Работать — это западлоу для мужика, я так считаю. Деньги должны работать, а не мужик. У меня миллион, он работает. А я — вольный художник.
В комнате повисла тишина. Дмитрий внутренне приготовился к хохоту. Вместо этого фиолетововолосая девушка вздохнула:
— Вау. Это такой… минимализм. Жизнь ради свободы. Ты философ, Димон.
— А фамилия-то какая! — ахнула Лера. — Яичко. Это мощно. Сразу видно — род крепкий, фундаментальный.
Девушки закивали. Дмитрий покраснел.
— А чем увлекаетесь? — спросила Соня, подперев подбородок ладонями и глядя на него с неподдельным интересом.
— Да как-то… — Дмитрий мямлил. — Телевизор смотрю. Про политику. Девушки… красивые нравятся. — Он решил, что нужно обозначить цель визита.
Вместо брезгливых вздохов девушки переглянулись с одобрением.
— Прямолинейно. Ценно, — вынесла вердикт Катя. — А то эти мальчики-студентики вокруг только и делают, что мямлят что-то про тусовки. А тут — раз, и телевизор. И девушки. Честно.
А всё же, Дмитрий, почему вы не работаете? - спросила Соня.
Работают те у кого нет миллиона, а у меня уже есть - ответил Дмитрий гордо.
Гениально - воскликнули девушки хором.
К нему подсела Лера. Потом Катя. Они задавали вопросы, смеялись и в их смехе не было и капли злобы. Было восхищение диковинкой.
— Вам, наверное, много девушек в жизни доставалось с такой-то харизмой? — спросила Соня, и в ее голосе прозвучала даже некая робость.
— Да как сказать… — Дмитрий смущенно потупился.
Аня, черноволосая в очках, очень красивая, отхлебнула из стаканчика вина и, облокотившись на стол, устремила на Дмитрия взгляд, полный наигранного, но оттого не менее жаркого интереса.
— Дмитрий, раз уж вы такой ценитель прекрасного и свободный художник, — начала она, томно покручивая вокруг пальца чёрную прядь, — скажите честно... У вас, наверное, уже есть какая-нибудь... девушка? Или даже не одна?
Она сделала ударение на слове «девушка», явно намекая, что сама могла бы претендовать на эту вакансию. Её нога в ярком разноцветном носке случайно-неслучайно коснулась его растоптанного кроссовка.
Дмитрий посмотрел на Аню, на её игривую улыбку, на палец, запутанный в волосах, и внутренне поморщился. Слишком старая. На вид уже больше двадцати.
— Девушка? — переспросил он, отодвигая ногу. — Нету. Да и не нужна. Хлопоты одни. Я человек независимый. Ищу... идеал.
Он произнёс это так высокомерно и безапелляционно, будто объявлял о поиске философского камня, а не спутницы жизни. Аня, вместо того чтобы обидеться, вздохнула с преувеличенным восхищением.
— О, высокие стандарты! Это меня ещё больше заводит, — призналась она, и девочки дружно захихикали. — Ну, а если идеал вдруг окажется... ну, совсем рядом? — Она прикусила губу, продолжая смотреть на него с вызовом.
Но тут, неожиданно, в проеме появилась ещё одна девушка. Новая. Только что пришедшая. В простых джинсах и белой футболке, с мокрыми от мытья волосами, собранными в хвост. Лицо — чистое, без макияжа, с легким румянцем и большими глазами. Ей было ровно восемнадцать. Та самая, идеальная цифра. И невероятно красивая.
— Дмитрий Яичко, — представилась за него Лера, игриво подмигнув. — Фамилия — просто бомба, да? Настоящий мужик, с корнями.
— Дмитрий принёс нам гостинцы, — продолжала Соня, наливая в пластиковые стаканчики «Кавказскую радость». — Он живёт на свои сбережения, философствует. Не то, что наши инфантилы.
— Понятно, — сказала новенькая. Её взгляд скользнул по торту, по бутылке, вернулся к Дмитрию. — И что привело философа в нашу обитель в Татьянин день?
— Да… праздник, — пробормотал он. — Хотел людей… то есть, девушек… молодых, красивых… поздравить.
— Целенаправленно молодых и красивых? — уточнила она, и в её глазах мелькнула искорка. Не злая, а какая-то изучающая.
— Ну да, — Дмитрий расправил плечи, чувствуя, как по спине бежит предательский пот. — После двадцати — это уже не торт.
— Чётко сформулировано, — сказала она. — Никаких иллюзий. Мне нравится такая...прямолинейность.
Она села на край соседней кровати, напротив него, и устремила на него свой чистый, открытый взгляд. Дмитрий поймал себя на том, что не может от этого взгляда оторваться. А потом она, чуть склонив голову набок, спросила с лёгкой, едва уловимой интонацией, в которой он с отчаянной надеждой уловил намёк на личный интерес:
— И часто ваш философский поиск приводит вас в такие… молодые и красивые компании?
Она произнесла это тихо, почти для него одного, поверх общего смеха. И в этот момент Дмитрий Яичко почувствовал головокружение от внезапно нахлынувшей, ослепительной удачи. Она не просто терпела его. Она задавала вопрос. Ей было интересно. Идеал проявил внимание.
— Слушай, — начал он торжественно, и его голос дрогнул. — Всё это… очень серьёзно. Я чувствую, это… судьба. — Он замолчал, собираясь с духом для главного вопроса. — Но для полной ясности… как тебя зовут?
— Алиса, — мягко сказала она.
Звук ударил его, как обух по лысине. Непонятный, чужеродный слог.
— Алиса? — проскрежетал он. — Точно? Может, всё же… Яна? Тебя в детстве, может, Яной называли? Или это… это сокращение какое? Алиса-Яна?
— Нет, — сказала она твёрдо. — Я — Алиса. С рождения.
— Нет, — простонал он. — Не может быть. Ты должна была быть Яной. Я столько ждал… Всё пропало.
И он неожиданно убежал, не оборачиваясь. На пороге он задел плечом косяк, словно слепой, и исчез в тёмном коридоре. Спустя мгновение до девушек донесся звук его тяжёлых шагов на лестнице, удаляющихся, пока не стихли совсем.
Он шёл, не разбирая дороги, глотая комьями подступающую к горлу злость и унижение. Перед глазами стояло её чистое, насмешливое лицо и это невозможное, несправедливое имя. Выйдя на промозглую улицу, он увидел светящуюся вывеску того же супермаркета. Внутри, на автомате, он истратил почти все оставшиеся деньги на огромный, дешёвый замороженный пирог с мясом за 257 рублей — еду, достойную его тоски, простую и утешительную в своей жирной сытности.
Вернувшись в свою душную квартирку, Дмитрий не включил свет. С тупой яростью отчаяния он разорвал упаковку, сунул пирог в микроволновку и, не дождавшись конца, вытащил его, обжигая пальцы. Он отломил огромный кусок и запихнул его в рот. Он жевал, стоя в темноте, чувствуя, как жирный фарш и тесто смешиваются с горечью на языке. Он хотел заполнить пустоту внутри. Заполнить её чем угодно.
Потом отломил ещё. И ещё. Он ел стоя, не прожевывая, большими кусками, давясь и хрипя. Слёзы обиды и бессилия текли по его щекам, смешиваясь с крошками.
Последний кусок был самым большим. Он судорожно впихнул его в уже переполненный рот и попытался проглотить. Кусок застрял. Дмитрий закашлялся, ухватился за горло, делая судорожные глотательные движения. Он потянулся к раковине, чтобы набрать воды, но поскользнулся на упавшей на пол крошке теста. Его тучное тело, потеряв равновесие, с глухим, мягким стуком рухнуло на линолеум.
Он лежал на полу своей кухни, широко раскрыв глаза в темноте, давясь пирогом с мясом за 257 рублей. В последние секунды его сознания, уже затуманенного от нехватки воздуха, пронеслась нелепая мысль: «А ведь "Алиса"… тоже ничего… имя…». Потом тьма накрыла его с головой.
Так и нашли его через три дня. Жирный, некрасивый, несчастный Дмитрий Яичко, умерший не от несчастной любви, а от жадности и нелепой, вопиющей глупости. С пирогом в горле и с невысказанной просьбой на устах: «Может, всё же Яна?». Но было уже поздно. Судьба, как и девушка, имела другое имя.