Вчера был юбилей Геннадия. Пятьдесят лет. Сто человек гостей. Ресторан, который она выбирала три месяца. Меню, которое согласовывала восемь раз. Рассадка, над которой думала неделю - кого с кем посадить, чтобы академик Серов не оказался рядом с профессором Михайловым, потому что они не разговаривают после той истории с грантом.
Лариса села на кровати и посмотрела на пустую половину постели. Геннадий так и не пришел. Наверное, уснул в кабинете, над бумагами. Или не уснул вовсе - сидел, пил коньяк, смаковал вчерашний триумф.
А это был триумф. Настоящий. Речи, тосты, слезы бывшего научного руководителя, который говорил, что всегда верил в этого мальчика. Аплодисменты, когда объявили о назначении директором института. Цветы - столько цветов, что их пришлось везти отдельной машиной.
Она встала, накинула халат и пошла на кухню.
Геннадий обнаружился именно там, где она и думала, - в кабинете, за столом, лицом в ноутбук. Храпел. От него пахло дорогим коньяком и сигарами, которые он обычно себе не позволял.
Лариса постояла в дверях, посмотрела на его спину в измятом пиджаке. Двадцать пять лет. Четверть века она смотрела на эту спину. Сначала, когда он писал кандидатскую, потом докторскую. Когда сидел ночами над статьями. Когда готовил ту самую лекцию, после которой его заметили.
Двадцать пять лет она варила ему кофе, гладила рубашки, следила, чтобы он вовремя поел. Двадцать пять лет она решала все бытовые вопросы, чтобы он мог думать только о науке. Она оплачивала счета, вызывала сантехников, договаривалась с репетиторами для детей, ходила на родительские собрания. Она помнила дни рождения его коллег и покупала подарки от них обоих. Она редактировала его статьи, у Геннадия всегда были проблемы с запятыми.
А вчера, когда он вышел произносить благодарственную речь, когда весь зал замер, глядя на нового директора института, - он благодарил всех. Научного руководителя. Коллег. Свою маму, которая вырастила его одна. Факультет, который дал ему путевку в жизнь.
Всех, кроме нее.
Лариса помнила, как стояла у стены с подносом канапе в руках. Она взяла этот поднос у официанта, потому что заметила, что Серову не хватило закуски. Она всегда все замечала. Это была ее работа, замечать и исправлять, прежде чем кто-нибудь заметит проблему.
И вот она стояла с этим дурацким подносом, а сто человек аплодировали ее мужу, а он смотрел в зал и улыбался, и в глазах у него были слезы счастья. А она была невидимой. Как всегда.
Официант потом подошел и осторожно забрал у нее поднос.
Наверное, она стояла так слишком долго. Наверное, у нее было странное лицо. Официант посмотрел на нее с каким-то непонятным выражением - не то жалость, не то понимание. Молодой мальчик, лет двадцать, подрабатывает на банкетах. Что он может понимать.
Лариса вернулась на кухню и поставила чайник.
За окном было серое ноябрьское утро. Через четыре часа они должны были ехать в аэропорт. Геннадий запланировал отпуск - две недели на океане. Он заслужил, говорил он. Он столько работал, так устал, ему нужно восстановиться.
Она тоже устала.
Она устала так, что хотелось лечь и не вставать. Последние три месяца - подготовка к юбилею. До этого - полгода нервов из-за назначения, из-за интриг, из-за всех этих звонков и встреч. А до этого двадцать пять лет обслуживания.
Чайник закипел. Лариса заварила себе чай, обхватила чашку ладонями. Руки были холодные. Они всегда были холодные, сколько она себя помнила.
Телефон издал звук. Сообщение от Веры, старой подруги, еще со студенческих времен. Они с Верой дружили с первого курса. Сидели за одной партой, вместе готовились к экзаменам, вместе плакали из-за первых несчастных любовей. А потом Лариса вышла замуж за Геннадия, и как-то так получилось, что времени на подруг стало все меньше.
Вера написала: «Как ты? Вчера смотрела трансляцию. Позвони, когда сможешь».
Какую трансляцию? Лариса не знала ни о какой трансляции. Видимо, кто-то из гостей вел прямой эфир в соцсетях. Сейчас все так делают. Вера, наверное, видела и речь, и аплодисменты. И то, как Геннадий благодарил всех, кроме жены.
Лариса не стала отвечать. Что отвечать -то? Что все нормально? Нет, не нормально. Но Вера и так знает. Вера всегда знала. Она сто раз говорила Ларисе: очнись, посмотри на свою жизнь, что ты делаешь?
А Лариса отвечала: ты не понимаешь, он же ученый, ему нужна поддержка, он скоро защитится, и тогда все изменится.
Он защитился. Кандидатскую, потом докторскую. Стал профессором. Теперь вот директором серьезной организации.
А ничего не изменилось.
Из кабинета донесся звук - Геннадий проснулся. Захрипел, закашлялся, чертыхнулся. Сейчас придет на кухню и потребует кофе. Потом спросит, где его чемодан. Спросит, собрала ли она вещи. Скажет, что надо выезжать через три часа, и почему она еще не готова.
Лариса допила чай. Поставила чашку в раковину. И вдруг поняла, что не хочет никуда ехать.
Много лет она хотела на океан. Мечтала о белом песке, о теплой воде, о том, чтобы лежать на шезлонге и ничего не делать. А теперь не хотела. Потому что это будет не отдых. Это будет опять работа.
Она будет следить, чтобы он не сгорел на солнце. Будет напоминать про таблетки от давления. Будет заказывать ему еду в ресторане, потому что он не знает английского. Будет все организовывать, потому что сам он не умеет ничего.
Геннадий вошел на кухню. Помятый, растрепанный, в расстегнутой рубашке. Посмотрел на нее мутными глазами.
- Кофе, - сказал он хрипло. Даже не вопросом. Утверждением.
Лариса не шевельнулась.
- Кофе, - повторил он громче. - Ты что, не слышишь? И таблетку от головы.
Она смотрела на него и думала: вот так будет всегда. Вот так будет до конца ее дней. Он будет требовать, а она будет исполнять. Он будет получать награды, а она будет стоять у стены с подносом. Он будет благодарить всех, кроме нее, потому что она - это данность. Как воздух. Как вода из-под крана. Кто благодарит воду?
- Лариса, ты меня слышишь? - Геннадий повысил голос. - Что с тобой? Почему ты стоишь как истукан?
- Я не поеду, - сказала она.
Сначала он не понял. Потом усмехнулся.
- В смысле не поедешь? Мы вылетаем через три часа. Ты что, заболела?
- Нет. Я просто не поеду.
Он уставился на нее с таким выражением, будто она сказала что-то совершенно невозможное. Как будто чашка на столе вдруг заговорила. Или кошка начала читать газету.
- Как это - не поедешь? Билеты куплены. Отель оплачен. Мы три месяца это планировали.
- Ты планировал.
- Мы! - он начинал злиться. - Мы планировали! Я работал как вол, я заслужил этот отдых!
- Ты заслужил, вот и поезжай.
Он сел на стул, потер лицо руками. Лариса знала этот жест. Сейчас он будет считать ее капризной женщиной. Сейчас скажет, что у нее мигрень, или ПМС, или просто дурное настроение. Сейчас начнет уговаривать, сначала ласково, потом раздраженно, потом с угрозами.
- Лариса, - он старался говорить спокойно. - Я не понимаю, что происходит. Вчера был прекрасный вечер, все прошло замечательно. Что случилось?
- Ничего не случилось.
- Тогда почему ты себя так ведешь?
Она хотела сказать про речь. Про то, как он благодарил всех, кроме нее. Про поднос с канапе. Про двадцать пять лет, которые ушли на то, чтобы он стал тем, кем стал. Но не сказала. Это было бы слишком мелко. Это было бы как жаловаться на неодаренные цветы.
Он не поймет. Он скажет: да я просто забыл, я волновался, ну извини, в следующий раз обязательно упомяну тебя.
- Я устала, - сказала она просто.
- Ну вот поедем, отдохнешь! Океан, солнце, ничего делать не надо. Я же для нас обоих это организовал.
Для нас обоих. Лариса чуть не рассмеялась. Отель он выбирал сам - по отзывам, которые она ему переводила. Рейс она бронировала. Визы она оформляла. Чемоданы она будет паковать. «Для нас обоих».
- Я остаюсь, - повторила она.
Геннадий встал. Лицо его потемнело.
- Хорошо. Допустим. Ты устала. Тебе нужен отдых. Но почему именно сейчас? Почему ты не могла сказать это раньше? Мы могли перенести поездку!
Потому что раньше я не понимала, подумала Лариса. Раньше мне казалось, что, если еще немного потерпеть, все изменится. Что вот он защитит докторскую - и станет больше времени. Что вот его назначат директором - и он расслабится. Что вот мы поедем в отпуск и он наконец посмотрит на меня, увидит меня, скажет спасибо.
Не скажет. Никогда.
- Лети один, - сказала она.
- Один? Ты серьезно? Я устал как собака, мне нужна поддержка, а ты предлагаешь лететь одному?
Поддержка. Это было его любимое слово. Ему всегда нужна была поддержка. Перед защитой. Перед лекцией. Перед назначением. Поддержка - это значит, что она должна быть рядом, гладить по голове, говорить, что все будет хорошо. Что он умница, талант, гений. Что все они ему завидуют.
- Геночка, - она назвала его уменьшительным именем, которое не произносила уже много лет. - Лети уже. Отдохни. Тебе это нужно.
Гена с недоверием смотрел на нее, пытаясь понять. За двадцать пять лет он так и не научился читать ее лицо. Да и зачем? Она всегда делала то, что ему нужно. Она была надежной. Как швейцарские часы. Как немецкий автомобиль.
- Ты что, хочешь развода? - спросил он вдруг.
Лариса не ожидала этого вопроса. Она о разводе не думала. Она думала только о том, что не хочет ехать. Что не хочет паковать чемоданы. Что не хочет быть рядом с ним в самолете, в отеле, на пляже.
И вдруг она задумалась.
- Я не знаю, - ответила она честно, пожав плечами.
- Не знаешь? - он схватился за голову. - Двадцать пять лет брака, двое детей, и ты не знаешь?
Детей он вспомнил. Хотя дети давно выросли. Дочка живет в другом городе, работает в банке. Сын - в столице, айтишник. Они звонят иногда, приезжают на праздники. Они любят отца, он ведь такой умный, такой успешный. А еще они не замечают мать, она же всегда была просто фоном для отца.
- Ты это из-за вчерашнего? - он вдруг понял. Или подумал, что понял, и закивал головой. - Из-за моей речи, да?
- При чем тут речь.
- Я видел твое лицо. Когда я благодарил всех. Ты обиделась, что я тебя не упомянул?
- Я не обиделась, - кивнула Лариса.
- Вот, значит, в чем дело, обиделась. Ладно. Извини. Я был взволнован, я забыл про тебя. Это не специально.
Вот оно. То самое. Он извинился. Он признал, что забыл. Теперь она должна его простить и пойти паковать чемоданы.
- Я все равно не поеду, - выдохнула она.
Геннадий покраснел и вдруг швырнул стул об стену. Стул упал с грохотом. Лариса вздрогнула.
- Тогда объясни мне, что происходит, черт возьми! Что тебе нужно? Что я должен сделать?
Она подумала. А и правда, что он должен сделать? Перестать принимать ее как должное. Научиться видеть ее, как человека? Говорить спасибо каждый день? За кофе. За рубашки. За то, что она есть.
Но это невозможно объяснить. Этому нельзя научить. Человек это или сам понимает или нет.
- Тебе пора собираться, - сказала она. - Рейс скоро.
- Без тебя я не полечу.
- Полетишь.
Он смотрел на нее долго. Искал в ее глазах что-то - слабину, сомнение, страх. Обычно находил. Она всегда в итоге уступала. Потому что ссориться было страшно, одной было страшно, остаться без него было немыслимо.
Но сейчас не нашел.
- Ладно, - сказал он холодно. - Как хочешь. Останешься одна - пожалеешь. Ты без меня ничего не умеешь.
Это было неправдой, и они оба это знали. Это она умела все. Это он без нее не мог даже найти чистые носки.
- Таблетки в верхнем ящике, - сказала она. - Паспорт в сейфе. Код помнишь?
Он не ответил. Пошел в спальню собираться. Она слышала, как он швыряет вещи, как чертыхается, как звонит кому-то по телефону. Наверное, жалуется. Наверное, рассказывает, какая она неблагодарная.
Пусть.
Через два часа он уехал. Не попрощался. Хлопнул дверью со всей силы. Лариса слышала, как подъехало такси, как захлопнулся багажник. Потом стало тихо.
Она еще постояла у окна, посмотрела на улицу. Машина уехала. Он уехал.
Странное было чувство. Не радость, не облегчение. Просто тишина. НО ей все казалось, что он сейчас вернется и начнет чего-то требовать.
Лариса заварила себе еще чаю, позвонила Вере.
- Привет, - сказала она. - Я видела вчерашнюю трансляцию.
- Да, - ответила Вера осторожно. - Ты как?
- Я не поехала с ним на отдых, осталась.
- Правда? Ты серьезно?
- Серьезно.
- Боже мой. Лариса. Я так рада, так рада за тебя.
Лариса улыбнулась. Она не знала, радоваться ли ей самой. Но на душе было хорошо.
Весь день она ничего не делала. Читала книгу, которую начала полгода назад и никак не могла дочитать. Смотрела в окно. Гуляла по квартире, которая вдруг показалась огромной и незнакомой. Заглянула в его кабинет. Там пахло бумагой, книгами и немного табаком. Вся его жизнь была здесь, в этих папках и журналах. А ее жизнь? Где была ее жизнь?
Вечером позвонила дочка.
- Мам, ты почему не полетела? Папа звонил, он в ярости.
- Я очень устала, - сказала Лариса.
- Устала? От чего?
Дочка не понимал в чем ее проблема. Как и он. Как и все остальные.
- Просто устала, Оля. Мне нужно побыть одной.
- Мам, у вас все в порядке? Вы не разводитесь?
- Я не знаю, - честно ответила Лариса. - Наверное, нет. Я просто хочу отдохнуть.
Ночью она спала в большой кровати одна. Раскинулась морской звездой, заняла все пространство. Было непривычно и хорошо.
А утром позвонили из консульства.
Геннадий упал на пляже. Сердечный приступ. Прямо на берегу океана, о котором так мечтал. Не успел даже искупаться.
Его увезли в больницу. Местную, не самую лучшую. Он был жив, но очень плох. Нужно было принимать решения - о переводе, о врачах, о документах. Нужен был кто-то рядом.
Лариса слушала молодой голос в трубке и думала: вот оно. То, чего она боялась все эти годы, стать вдовой, потерять его.
Она должна была броситься в аэропорт, лететь к нему, спасать. Это было бы правильно. Так поступила бы хорошая жена.
Но она не шевельнулась.
- Вы прилетите? - спросил голос.
- Мне нужно подумать, - сказала она и положила трубку.
На подоконнике лежала ее старая записная книжка - толстая, потрепанная, с резинкой. Там были телефоны всех его коллег, врачей, помощников. Там было все, что нужно для организации чего угодно.
Лариса взяла книжку. Пролистала. Нашла номер его заместителя, тот был молодой, энергичный, все время хотел выслужиться.
- Игорь Петрович, - сказала она. - С Геннадием Павловичем беда. Он в больнице на острове. Я не смогу лететь, плохо себя чувствую. Вы могли бы организовать помощь? Перевод в хорошую клинику, врачей. У института ведь есть связи, страховки. Вы справитесь?
Игорь Петрович заверил, что справится. Что сделает все возможное. Что директор для них как отец родной.
Лариса отключила телефон.
За окном было серое ноябрьское утро. Птица на карнизе давно улетела. Где-то далеко, на другом конце земли, ее муж лежал в больнице, и рядом с ним не было никого.
Впервые за двадцать пять лет он узнает, каково это - когда некому подать стакан воды.
А Лариса сидела на балконе, смотрела на город и думала о том, что ей совершенно стыдно за свой поступок. Надоело жить для других. Хватит. ЧИТАТЬ ЕЩЕ 👇