Игорь протянул коробочку, и я не сразу взяла.
Тёмно-синий бархат, потёртый на углах. Такие вещи не покупают в торговых центрах.
— С годовщиной.
Двенадцать лет. Двенадцать лет он дарил мне то, что легко вернуть: сертификаты, цветы, один раз — набор кастрюль. Я научилась улыбаться и благодарить.
Открыла крышку.
Золотые капли с сапфирами. Тяжёлые, старинные. Застёжка не такая, как делают сейчас — с дополнительным фиксатором.
— Игорь...
Он смотрел в сторону, потирал переносицу.
— Примерь.
Я подошла к зеркалу. Пальцы слегка дрожали, пока вдевала серьгу. Вторую получилось быстрее.
Родинка под левым ухом, которую я всегда стеснялась, вдруг показалась уместной. Серьги были тяжелее, чем я привыкла. И это было хорошо.
— Откуда они?
Игорь пожал плечами.
— Увидел. Подумал — тебе подойдут.
Я повернулась. Он уже доставал телефон, и момент закончился.
Но серьги остались.
***
Неделю я носила их каждый день.
Лена из бухгалтерии спросила, где купила. Марина похвалила вкус мужа. Охранник на входе посмотрел иначе — или мне показалось.
Я привыкла поправлять волосы, убирать пряди за уши. Хотелось, чтобы их видели.
На четвёртый день поймала себя на том, что разговариваю с отражением.
— Ну вот, — сказала женщина в зеркале. — Дождалась.
Тридцать восемь лет. Двенадцать лет брака. Один настоящий подарок.
Может, это и есть счастье — когда не ждёшь, а оно случается.
***
Свекровь позвонила в пятницу вечером.
Я резала помидоры для салата. Нож был тупой, сок тёк по доске.
— Тамара, добрый вечер.
Валентина Сергеевна всегда здоровалась полностью. Добрый вечер, доброе утро, всего хорошего при прощании. Шестьдесят семь лет безупречных манер.
— Здравствуйте, Валентина Сергеевна.
— Игорь передал тебе мои украшения?
Нож остановился.
— Украшения?
— Серьги. С сапфирами. Он должен был отдать тебе две недели назад. На память.
Воздух застрял где-то в горле. Я попыталась вдохнуть — не получилось.
— В синей коробочке, — продолжала свекровь. — Потёртая такая. Это ещё от Серёжи осталось.
Сергей Павлович. Свёкор. Семь лет как ушёл.
— Я... — голос не слушался. — Да. Передал.
— Хорошо. Носи.
Пауза. Тиканье настенных часов на том конце — я слышала его через трубку.
— Спасибо, — сказала я. — Спасибо, Валентина Сергеевна.
Положила телефон. Холод в животе разливался выше, к груди. Руки стали чужими.
Серьги оттягивали мочки. Теперь это чувствовалось иначе.
***
Игорь вернулся поздно.
Я сидела на кухне, свет не включала. Только уличный фонарь отбрасывал полосы через жалюзи.
— Тамара? — он остановился в дверях. — Что ты в темноте?
— Твоя мама звонила.
Он не двинулся. Я видела его силуэт — крупные плечи, руки вдоль тела.
— И?
— Спрашивала про серьги.
Тишина. Гудение холодильника.
— Про какие серьги?
Пальцы сжали край стола. Костяшки побелели.
— Игорь.
— Что?
— Она сказала — свои. Отдать на память.
Он щёлкнул выключателем. Свет ударил по глазам, я прищурилась.
— И что?
— Ты мне их подарил. На годовщину.
Игорь прошёл к холодильнику, достал воду. Открутил крышку, глотнул.
— Ну да.
— Это её серьги.
— Были. Теперь твои.
Он пил воду, и кадык двигался медленно, равномерно. Я смотрела на него и не понимала, кого вижу.
— Ты знал?
Бутылка встала на стол.
— Знал что?
— Что это её. Что она хотела подарить их мне сама.
— Какая разница?
Звуки стали громче. Холодильник гудел как турбина. Часы на стене тикали в висках.
— Ты их украл, — сказала я.
Игорь посмотрел на меня. Глаза сузились — привычка щуриться, когда не понимает или делает вид.
— Украл? Она сама попросила передать. Я передал.
— С годовщиной? — голос сорвался. — Примерь?
Он отвернулся.
— Тамара, я не понимаю, чего ты хочешь.
Я тоже не понимала.
***
Ночь я провела в спальне, Игорь — на диване. Не потому что попросила. Он просто не пришёл.
Серьги лежали на тумбочке. В темноте сапфиры казались чёрными.
Два года назад свекровь показала их мне.
Мы сидели в её гостиной, среди бордовых штор и хрусталя в серванте. Пахло нафталином и лавандой. Часы тикали так громко, что хотелось заткнуть уши.
— Это Серёжа подарил, — Валентина Сергеевна держала серьги на ладони. — На двадцать лет свадьбы. Восемьдесят девятый год, ещё советские.
Я смотрела на капли золота. На мелкие сапфиры. На её пальцы — сухие, с выступающими венами.
— Красивые.
— Тебе отдам. Когда время придёт.
Я не спросила, какое время. Подумала — потом, когда-нибудь.
Валентина Сергеевна убрала серьги в коробочку. Синий бархат, потёртые углы.
— Игорь не ценит такие вещи, — сказала она. — А ты поймёшь.
***
Утром я нашла вторую коробочку.
Рылась в шкафу, искала шарф. Рука наткнулась на бархат.
Такая же синяя. Такие же потёртые углы.
Внутри — кольцо. Тонкое, с мелким рубином. Советское.
Записка: «Тамаре. Пусть хранит. В. С.»
Почерк свекрови. Мелкий, аккуратный.
Она передала Игорю две коробочки. Серьги — отдать с объяснением. Кольцо — видимо, тоже.
Он отдал одно. Присвоил слова. Сделал подарок.
Кольцо спрятал.
Или забыл?
Я села на край кровати. Ноги не держали.
Что это было? Жадность? Лень объяснять? Желание выглядеть хорошим мужем хотя бы раз?
Или — и эта мысль царапала изнутри — он просто не увидел разницы?
***
Валентина Сергеевна открыла дверь сразу.
— Тамара?
— Я должна вернуть.
Серьги лежали в коробочке. Я протянула её обеими руками.
Свекровь не взяла.
— Проходи.
Квартира пахла так же. Нафталин, лаванда. Часы тикали. Солнце падало на ковёр, выжигая полосу.
Я села на диван. Валентина Сергеевна — напротив, в кресле. Брошь на воротнике — камея с женским профилем.
— Я не знала, — сказала я. — Что они от вас. Игорь...
— Я поняла.
Губы свекрови сжались в тонкую линию.
— Он сказал — на годовщину.
— Да. Он так сказал.
Тишина. Часы. Где-то за стеной играло радио — неразборчиво, как из другой жизни.
— Валентина Сергеевна...
— Я не злюсь на тебя.
Она смотрела на меня. Глаза светлые, выцветшие. Усталость в них — не сегодняшняя, накопленная.
— Я знаю своего сына.
Эти слова упали тяжело. Я молчала.
— Сорок один год, — продолжила свекровь. — Сорок один год я его знаю. Думаешь, не вижу?
Плечи окаменели. Голос застрял.
— Он не плохой, — Валентина Сергеевна сложила руки на коленях. — Не злой. Просто...
Она не договорила. Не понадобилось.
Просто пустой. Просто удобный. Просто не тот, кем хотелось бы его видеть.
— Серьги твои, — сказала я. — Возьмите.
— Не возьму.
— Но...
— Я хотела, чтобы ты их носила. Хотела сама отдать. Сказать — вот, это от Серёжи, пусть будут у тебя.
Она замолчала. Рука поднялась к броши, пальцы тронули камею.
— Игорь украл не серьги. Он украл этот момент.
Горло перехватило.
— И кольцо. Я нашла кольцо.
— С рубином?
— Да.
Валентина Сергеевна кивнула.
— Тоже тебе. Это от моей матери.
— Оно было в шкафу.
— Спрятал, значит.
Не вопрос. Констатация.
***
Мы пили чай.
Чашки с золотой каёмкой, такие больше не делают. Сахар кусковой, в хрустальной вазочке. Свекровь не признавала рафинад.
— Я хотела уйти от него, — сказала я.
Не знаю, почему сказала. Слова вышли сами.
— Когда?
— Три года назад. После того случая с машиной.
Валентина Сергеевна помнила. Игорь разбил мою машину. Не пострадал. Извинился. Купил такую же.
— Почему не ушла?
— Показалось — мелко. Не повод.
— А сейчас?
Чашка была горячей. Я держала её обеими руками, грела ладони.
— Сейчас — повод.
Свекровь молчала. Часы тикали.
— Знаешь, — сказала она наконец, — Серёжа тоже был непростой. В молодости особенно.
Я подняла глаза.
— Гулял. Врал. Деньги прятал.
Она говорила спокойно, как о погоде.
— Я терпела. Тогда так было принято. Терпи, держи семью, не выноси сор.
— И?
— И однажды он изменился. Сам. Без ультиматумов, без скандалов.
— Когда?
— После рождения Игоря. Не сразу — через год. Посмотрел на сына и что-то понял.
Она улыбнулась. Улыбка была странной — светлой и горькой одновременно.
— Последние двадцать лет мы были счастливы. По-настоящему.
— Двадцать лет, — повторила я.
— Из сорока двух. Меньше половины.
Чай остывал. За окном шумел город.
— Я не агитирую тебя оставаться. Или уходить. Это твоя жизнь.
— Но?
— Но Игорь — не Серёжа. У него нет... — она подбирала слово. — Сердцевины. Того, вокруг чего строится человек.
Я опустила чашку на блюдце. Звякнуло.
— Мне нужно время.
— Конечно.
Валентина Сергеевна встала. Прошла к серванту. Открыла дверцу, достала что-то.
— Вот.
Ещё одна коробочка. Зелёная, меньше остальных.
— Это уже моё. Не Серёжино.
Внутри — брошь. Маленькая, с бирюзой.
— Я сама купила. В семьдесят третьем году. На первую зарплату.
Брошь лежала на ладони. Лёгкая. Камень потускнел.
— Возьми. Без объяснений, без передачи через кого-то. Просто — от меня тебе.
Я смотрела на бирюзу. На сухие пальцы с венами. На камею на воротнике.
— Возьми и реши сама, что делать. С серьгами. С кольцом. С Игорем.
***
Домой я не пошла.
Сидела в сквере через дорогу от дома свекрови. Скамейка была жёсткой, краска облупилась.
В сумке лежали три коробочки. Синяя с серьгами. Синяя с кольцом. Зелёная с брошью.
Двенадцать лет. Двенадцать лет я ждала от Игоря того, чего в нём не было. Не отсутствовало временно — не было изначально.
Он не плохой. Он пустой.
Эта мысль должна была причинить боль. Но вместо боли пришло что-то другое. Ясность, похожая на первый морозный день.
Телефон завибрировал.
«Ты где?» — Игорь.
Я не ответила.
***
Вернулась к вечеру.
Он сидел на кухне. Ужин не готов — видимо, ждал меня.
— Ты была у матери.
Не вопрос.
— Да.
— Она тебе что-то сказала?
— Многое.
Игорь потёр переносицу.
— И что теперь?
Я положила на стол синюю коробочку с серьгами.
— Вот.
— Что это?
— То, что ты должен был передать. С объяснением. Не присваивая чужие слова.
Он смотрел на коробочку. Лицо ничего не выражало.
— Тамара, я не понимаю...
— Понимаешь.
Голос был ровным. Удивительно ровным.
— Твоя мать хотела подарить мне эти серьги сама. Сказать, что они от твоего отца. Что это память. Что она передаёт мне что-то важное.
— Ну и?
— Ты это украл.
— Да хватит с этим «украл»! — он повысил голос. — Я просто передал! Какая разница, как?
— Разница — всё.
Мы смотрели друг на друга. Двенадцать лет смотрели и не видели.
— Ты подарил мне её подарок, — сказала я. — Её слова. Её момент. Чтобы выглядеть тем, кем не являешься.
— Каким ещё?
— Мужем, который угадал. Который знает, что я люблю. Который хоть раз за двенадцать лет выбрал сам.
Игорь отвернулся к окну.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет.
Тишина. Гудение холодильника. Фонарь за окном загорелся — стемнело, а я не заметила.
— Кольцо тоже нашла, — добавила я. — В шкафу.
Его плечи дёрнулись.
— Забыл отдать?
— Не знаю. Может быть.
— Или спрятал на другой случай? Следующую годовщину?
Он не ответил.
***
Ночью я снова не спала.
Брошь с бирюзой лежала на ладони. Лёгкая. Тёплая от руки.
Валентина Сергеевна купила её в семьдесят третьем. На первую зарплату. Ей было — сколько? Двадцать? Двадцать два?
Она выбрала сама. Ни для кого, ни по поводу. Просто — увидела и захотела.
И через пятьдесят с лишним лет отдала мне.
Не через сына. Не на память об умершем муже. Не с грузом семейных традиций.
Просто — отдала.
Вот что Игорь не мог понять. Не умел. Разница между «передал» и «подарил».
***
Утром я сварила кофе.
Игорь вышел из спальни помятый, молчаливый.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Да.
— Я... — он запнулся. — Наверное, был неправ.
Наверное. Не «был неправ» — «наверное, был неправ».
— Надо было объяснить. Про мать. Про серьги.
— Надо было.
Он сел напротив. Руки на столе — крупные, с короткими пальцами.
— Тамара, я не знаю, как... — пауза. — Я не умею дарить подарки. Ты знаешь.
Знаю.
— Поэтому когда мать попросила передать — я подумал... — он потёр переносицу. — Подумал, что так проще.
— Проще?
— Не объяснять. Не говорить про отца, про память, про всё это.
— И присвоить?
Он посмотрел на меня.
— Я не хотел присваивать. Честно.
Двенадцать лет. Двенадцать лет таких разговоров. «Не хотел», «не думал», «так получилось».
— Игорь, — я выдохнула. — Я устала.
— Устала от чего?
— От этого. От нас. От того, что каждый раз — одно и то же.
Он молчал. За окном шумел двор — дети, машины, чья-то собака.
— Я не знаю, что делать дальше, — сказала я. — Правда не знаю.
— Ты хочешь уйти?
Вопрос прозвучал буднично. Как «хочешь чаю?» или «пойдём гулять?»
— Не знаю.
Мы сидели на кухне. Кофе остывал. Солнце ползло по столу.
— Твоя мать сказала, что у тебя нет сердцевины, — произнесла я. — Того, вокруг чего строится человек.
Игорь вздрогнул.
— Она так сказала?
— Да.
Он встал. Отошёл к окну. Спина прямая, плечи напряжены.
— Я поговорю с ней.
— Не надо.
— Она не имела права...
— Она имела.
Он обернулся.
— Она моя мать.
— И что? Она меня знает дольше, чем ты думаешь. И тебя — ещё дольше.
Минута тишины. Две.
— Что ты хочешь, Тамара?
Хороший вопрос. Правильный вопрос.
— Я хочу... — я подбирала слова. — Хочу понять, есть ли там что-то. В тебе. Есть ли то, ради чего оставаться.
— И как это понять?
— Не знаю.
Он кивнул. Сел обратно за стол.
— Ладно.
Просто — ладно. Без споров. Без оправданий.
Это было что-то новое.
***
Вечером я позвонила свекрови.
— Валентина Сергеевна, это Тамара.
— Слушаю тебя.
— Я оставлю серьги.
Пауза.
— Уверена?
— Да. Вы хотели, чтобы я их носила. Я буду носить.
— А Игорь?
Я посмотрела в окно. Он ушёл час назад. Сказал — пройтись. Вернётся поздно.
— Мы разговаривали. Настоящий разговор, впервые за долгое время.
— И?
— Не знаю. Может, что-то получится. Может, нет.
Часы тикали в трубке. Далёкие, приглушённые.
— Брошь храни, — сказала свекровь. — Она удачу приносит.
— Правда?
— Нет, конечно. Но красивая легенда.
Я улыбнулась. Впервые за эти дни.
— Спасибо.
— За что?
— За честность. За коробочки. За то, что не стали защищать сына.
— Я слишком стара для этого, — голос свекрови был тёплым. — Слишком стара, чтобы врать.
***
Игорь вернулся за полночь.
Я не спала. Сидела в спальне, листала книгу. Брошь лежала на тумбочке рядом с серьгами.
Он остановился в дверях.
— Тамара.
— Да?
— Я думал. Долго гулял и думал.
— И?
Он вошёл. Сел на край кровати.
— Мать права. Во мне... чего-то нет. Я всегда это знал. С детства.
Я отложила книгу.
— Отец был другой. Умел радоваться, злиться, любить. По-настоящему. А я смотрел и не понимал — как?
Голос ровный. Без жалости к себе.
— С тобой пытался. Честно. Но... — он развёл руками. — Как объяснить цвета слепому?
— Ты не слепой, Игорь.
— Почти.
Мы сидели в полутьме. Ночник светил мягко, отбрасывая тени.
— Я не прошу прощения за серьги, — сказал он. — Это было... глупо. По-детски. Но я не могу обещать, что изменюсь.
— Почему?
— Потому что не знаю — смогу ли.
Честный ответ. Впервые за двенадцать лет — честный ответ.
— Тогда зачем оставаться? — спросила я.
— Не знаю. Может, незачем. Но я хочу попробовать.
— Попробовать что?
Он посмотрел на меня.
— Найти. То, чего нет.
***
Неделю спустя я надела серьги.
Не на работу, не на праздник. Просто так. Утро субботы, пустая квартира.
Смотрела в зеркало.
Родинка под ухом. Золотые капли. Сапфиры на свету — глубокие, как море.
Серьги от Сергея Павловича — Валентине Сергеевне — мне.
Не подарок мужа. Подарок свекрови. Память об отце, которого я не застала. Нить, которая тянется через годы.
Брошь с бирюзой лежала в шкатулке.
Кольцо с рубином — рядом.
Три вещи. Три женщины: мать свекрови, свекровь, я.
Игорь ушёл рано. Сказал — надо подумать. Может, к маме заедет.
Может — и заедет.
Я выдохнула. Мир стал резче. Утренний свет падал на пол, и пылинки танцевали в луче.
Двенадцать лет — это много.
Но не вся жизнь.
До встречи в следующем рассказе — подпишитесь!