Первый рисунок я увидела в понедельник.
Я забрала Мишу из садика, и он, как обычно, показал мне свои работы. Солнышко, машинки, мама с папой. И среди них — странный рисунок: чёрный дом с красными окнами. Нарисован чёрным фломастером, окна закрашены красным так усердно, что бумага протёрлась.
— Красиво, — сказала я, не особо вдумываясь. — Это что за дом?
Миша пожал плечами:
— Просто дом.
— А почему дом черный? Зачем ты его так покрасил? Люди обычно так не делают. Что-то поярче…
— Этот дом не красили, а помазали чем-то липким.
Я не придала значения. Ему четыре года. Дети рисуют всякое.
Во вторник он нарисовал этот дом снова. Точно такой же — чёрный, двухэтажный, с красными окнами. Я спросила воспитательницу:
— Мария Ивановна, у вас что, тема - "архитектура"?
Она удивилась:
— Нет. А что?
— Миша второй день рисует один и тот же дом.
— Может, увидел где-то, понравился, — она улыбнулась, успокаивая. — Дети так делают. Зацикливаются на чём-то одном.
К пятнице рисунков накопилось уже пять. Все одинаковые. Чёрный дом, красные окна. Иногда рядом Миша рисовал себя — маленькую фигурку с жёлтой головой. Стоит перед домом.
— Мишутка, — я присела рядом с ним, когда он снова взялся за фломастеры, — почему ты рисуешь этот дом? Тебе он нравится?
— Меня зовут, — ответил он, не отрывая взгляда от бумаги.
— Кто зовёт?
— Дети.
— Какие дети?
— Они там живут.
Мороз по коже.
— И что это за дети? А, наверное, детский дом?
— Разные. Они грустные. Хотят играть.
Я посмотрела на мужа. Павел нахмурился:
— Миша, это из мультика?
— Нет. Я видел.
— Где ты мог это видеть?
— Когда сплю.
Мы переглянулись в недоумении.
Сны. Ладно. Дети часто путают сны и реальность.
Но на следующий день воспитательница позвонила мне на работу:
— Вам нужно забрать Мишу. Он... он напугал всех детей.
Я примчалась через двадцать минут. Миша сидел в углу, спокойный, рисовал. Тот же дом.
— Что случилось? — спросила я.
Мария Ивановна отвела меня в сторону:
— Он сказал другим детям, что скоро они пойдут в чёрный дом. В тот, который он рисует. И там их никто не найдёт. Дети испугались, родители жаловаться начали. Вы же спрашивали что-то об этом, помните?
Я посмотрела на сына. Мой спокойный, добрый мальчик.
— Миша, почему ты так сказал? Что ты еще придумал?
— Я не сам придумал, — он поднял на меня ясные глаза. — Это они сказали. Дети из дома.
Воспитательница развела руками.
Вечером мы с Павлом обсудили ситуацию.
— Может, к психологу? — предложил муж.
— Давай сначала сами разберёмся. Это просто фантазии. Пройдёт.
Но не прошло.
Миша рисовал дом каждый день. И дома, и в садике. Всегда одинаковый. Чёрный. С красными окнами.
А потом начались ночи.
Я просыпалась в три часа утра от странного ощущения. Шла в детскую — Миша стоял у окна, смотрел в темноту.
— Миш, что ты делаешь?
— Они зовут, — отвечал он. — Говорят, приходи, мы ждём.
Я укладывала его обратно, но через час он снова стоял у окна. Как лунатик.
— Всё, — сказал Павел утром, — едем к врачу.
Но в субботу, по дороге в клинику, мы свернули не туда. Навигатор глючил, показывал объезд. Мы поехали через промзону на окраине города — заброшенные заводы, пустыри, старые бараки.
И я увидела его.
— Стой! — крикнула я.
Павел затормозил.
Слева, за покосившимся забором, стоял дом. Чёрный. Деревянный, обветшалый, с выбитыми окнами, сквозь которые зияла красная кирпичная кладка. И почему стены не оштукатурены? Странный дом. Внутри кирпич, а снаружи дерево…
Красные окна.
— Господи, — прошептала я. — Это же...
— … дом из рисунков, — закончил Павел.
Мы вышли из машины. Миша сидел на заднем сиденье, смотрел на дом широко раскрытыми глазами.
— Это он, — прошептал сын. — Мой дом.
— Оставайся в машине, — приказал отец.
Мы подошли к забору. Калитка висела на одной петле. За ней — заросший двор, мусор, битое стекло.
Дом был заброшен. Это видно сразу. Даже крыша просела. Табличка у входа еле читалась: "Детский приют №7. Закрыт в 2004 г."
Двадцать лет никто здесь не жил.
— Приют, — пробормотала я. — Дети...
— Пойдём внутрь, — Павел шагнул к двери.
— Ты с ума сошёл?
— Я хочу понять, почему наш сын рисует этот дом.
Дверь была приоткрыта. Внутри темнота, затхлый запах, паутина. Мы включили фонарики на телефонах.
Коридор. Облупившиеся стены. Надписи: "Группа №1", "Группа №2". Старые детские рисунки на стенах, выцветшие, страшные в полумраке.
Мы прошли в большую комнату — бывшую игровую. Сломанные стульчики, разбитые игрушки. Всё покрыто пылью в палец толщиной.
— Здесь давно никого нет, — облегчённо выдохнула я. — Просто старый приют. Миша увидел его откуда-то, может, мы мимо проезжали, и он...
Павел схватил меня за руку.
— Смотри.
Он светил фонариком на пол.
Следы. Детские следы. Маленькие, босые. На пыльном полу. Свежие.
Не одни. Много. Они вели вглубь дома, к лестнице.
Я почувствовала, как волосы встают дыбом.
— Это невозможно.
— Пойдём, — Павел потянул меня к выходу.
Но из глубины дома послышался звук. Детский смех. Тихий, далёкий.
Мы замерли.
Смех повторился. Потом голос — детский, девочки:
— Миша? Ты пришёл?
Я рванула к выходу. Мы вылетели из дома, через двор, к машине.
Миша стоял у открытой дверцы машины. Смотрел на дом. Улыбался.
— Миша! Садись в машину! Быстро!
— Мама, — он обернулся, — они хотят, чтобы я остался. Говорят, там весело. Никто не ругает.
— Нет! — я схватила его, затолкала в машину. — Никуда ты не пойдёшь!
Павел завёл мотор, рванул с места. В зеркале я видела, как дом уплывает назад. И в одном из окон — тёмные силуэты. Маленькие. Детские.
Они махали нам.
Дома я собрала все рисунки Миши. Все до единого. Сожгла в раковине.
— Больше никогда не рисуй этот дом, — сказала я. — Слышишь? Никогда!
— Хорошо, мама, — ответил Миша послушно.
В эту ночь он спал спокойно. И на следующую тоже.
Неделя прошла без происшествий. Никаких рисунков. Никаких разговоров о доме.
Я начала успокаиваться. Может, всё действительно было детской фантазией? Совпадением?
А потом пришла пятница.
Я забирала Мишку из садика. Воспитательница выглядела встревоженной:
— У нас сегодня пропала девочка. Юля из младшей группы. Вышла на прогулку — и исчезла. Ворота заперты были, но её нет. Полицию вызвали.
Сердце сжалось.
— Миша, — я присела перед сыном, — ты не видел Юлю?
Он покачал головой. Но взгляд был странный. Виноватый.
— Миша. Правду. Ты что-то знаешь?
Он молчал. Потом тихо сказал:
— Она пошла в дом. Я сказал ей, как найти. Дети звали.
Кровь отхлынула от лица.
— Какой дом? Чёрный дом?!
Он кивнул.
— Но зачем?!
— Она сказала, что ей плохо дома. Папа бьёт маму. А в том доме хорошо. Там никто не бьёт. Дети сказали.
Я схватила телефон, позвонила мужу:
— Срочно! Едем к тому дому! Там девочка!
Мы примчались через полчаса. Полиции ещё не было — я не стала ждать.
Ворвались в дом. Кричали:
— Юля! Юленька! Ты здесь?!
Следы на полу. Свежие. Маленькие ножки в сандаликах.
Они вели наверх. По лестнице. В темноту.
Мы быстро поднялись. Длинный коридор. Закрытые двери. Следы вели к последней.
Я открыла дверь.
Комната пустая. Разбитое окно. Голые стены.
И посреди комнаты — маленькая Юля. Стоит спиной к нам, смотрит в окно.
— Юля! — я подбежала, схватила её за плечи.
Она обернулась. Улыбнулась. Но глаза были пустые. Чёрные, как провалы.
— Я остаюсь, — сказала она чужим, плоским голосом. — Здесь хорошо. Здесь много друзей.
Она показала в угол.
Я обернулась.
Там, в тени, стояли они. Дети. Десятки детей. Бледные, прозрачные. Смотрели на нас пустыми глазами.
Они улыбались.
— Беги! — Павел схватил Юлю на руки. Девочка вырывалась, кричала, царапалась. Но он не отпускал.
Мы вылетели из дома, не оглядываясь.
Передали Юлю полиции, врачам. Она молчала три дня. Потом очнулась, заплакала, спросила: "Где я была?"
Не помнила ничего.
Дом снесли через месяц. Официально — из-за аварийного состояния. Но я знаю правду. Кто-то из полицейских тоже видел. Рассказал начальству.
Миша больше не рисует чёрные дома.
Но иногда, ночью, я просыпаюсь и вижу — он стоит у окна. Смотрит в темноту.
— Они всё ещё зовут, — шепчет он. — Говорят, скоро вернутся за мной.
И я не сплю до утра. Боюсь закрыть глаза.
Потому что знаю: они не уходят. Дети из чёрного дома.
Они ждут.
Понравился рассказ? Подписывайтесь — впереди ещё много захватывающих историй. Так вы будете первыми видеть все новинки.