— Не смей открывать! — прошипела мама, вцепившись мне в локоть. Её пальцы, обычно мягкие и теплые, сейчас напоминали птичьи когти. — Я сказала, не пускай эту девку на порог! Пусть катится, откуда вылезла!
Звонок надрывался. Настойчиво, с короткими перерывами, будто тот, кто стоял за дверью, точно знал: мы дома.
— Мам, там дождь стеной. И она с ребенком, — тихо сказала я, пытаясь высвободить руку.
— Плевать! Хоть с полком солдат! Это отродье… это грязь, Ира! Твой отец эту грязь в дом притащил, а я выметать должна? Не позволю!
Отец умер три года назад. Инфаркт, мгновенно, прямо на даче, пока разжигал мангал. А через месяц после похорон всплыла эта «грязь». Татьяна. Дочь отца от какой-то женщины из соседнего райцентра, с которой он, как выяснилось, крутил роман лет пятнадцать. Мы тогда с мамой пережили ад: дележка наследства (благо, отец всё на маму записал, кроме старой машины), суды, крики. Татьяна ничего не получила, кроме старых «Жигулей», и исчезла.
И вот теперь, спустя три года, она стоит за дверью.
Я дернула ручку. Мама охнула и отступила вглубь коридора, прижав руки к груди.
На лестничной клетке пахло сыростью и безнадегой. Татьяна стояла, прислонившись к косяку. Мокрая насквозь дешевая куртка, джинсы с пятнами грязи внизу, а рядом — чемодан с оторванной ручкой. Но страшнее всего была девочка. Лет пяти, в розовой шапке с помпоном, которая сползла на глаза. Она дрожала так, что у неё стучали зубы.
— Ира… — голос у Татьяны был сиплый, сорванный. — Нам некуда. Вообще некуда. Хозяин выставил за неуплату, а Сашка… муж… он запил и… в общем, мы на улице.
Из кухни донесся грохот — мама швырнула что-то в раковину.
— Уходи, — крикнула она оттуда, не показываясь. — Здесь не ночлежка для блудных дочерей!
Татьяна сжалась. Девочка подняла на меня глаза — серые, папины. Один в один. У меня сердце пропустило удар.
— Заходите, — сказала я, отступая.
— Ира! — мама вылетела в коридор, как фурия. — Ты что творишь? Я хозяйка этой квартиры! Я! Пока я жива, ноги её здесь не будет! Или она уходит, или… или я полицию вызову! Скажу, что воровки ворвались!
Я посмотрела на маму. На её перекошенное злобой лицо, на халат в цветочек, который отец ей дарил на восьмое марта. Она имела право на эту злость. Её предали, унизили, а теперь ещё и просят помощи. Я всё понимала. Головой понимала.
Но Аня — так звали девочку — чихнула, и этот звук перевесил все мамины обиды.
— Мама, дай им час. Обсохнуть и поесть, — попросила я.
— Ни минуты! — отрезала мама. — Выбирай, Ирочка. Или ты со мной и уважаешь память нашей семьи, или ты с этой…
В воздухе повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как капает вода с куртки Татьяны на наш паркет.
— Хорошо, — сказала я. Сняла с вешалки свой плащ. — Таня, бери Аню. Идем.
— Куда? — растерялась сестра.
— Куда ты собралась?! — взвизгнула мама.
— К себе, — соврала я. «К себе» — это была крошечная студия в ипотеке на другом конце города, где сейчас шел ремонт, и спать там можно было только на мешках с цементом. Но везти их туда было нельзя — там пыль столбом, ребенку дышать нечем.
— В машину, быстро, — скомандовала я Татьяне.
Мы вышли под дождь. Я запихнула их в свою «Тойоту», бросила чемодан в багажник. Села за руль, руки тряслись. Телефон разрывался от маминых звонков. Я отключила звук.
— Ир, спасибо… — начала Татьяна с заднего сиденья. — Я отдам, правда. Я устроюсь, как только Аньку в сад пристрою…
— Замолчи, — резко сказала я. — Просто молчи пока. Мне нужно подумать.
Ехать в мою студию было безумием. В гостиницу — дорого, у меня до зарплаты десять тысяч, а им нужны еда и одежда. И тут меня осенило.
Дом. Старый деревенский дом бабушки, маминой мамы. Он стоял пустой уже лет пять. Мама всё грозилась его продать, даже риелтора наняла, Галина Петровна, кажется. Ключи у меня были в бардачке — я возила их на случай, если придется показывать дом покупателям, пока маме нездоровилось.
— Едем в деревню, — сказала я, разворачиваясь через две сплошные (хорошо, камер не было). — Там печка, дрова есть. Продуктов купим по дороге.
Ехали молча. Аня уснула, привалившись к Татьяне. Я смотрела в зеркало заднего вида и искала в сестре черты отца. Нос, разрез глаз. Это бесило и притягивало одновременно. Я была единственным ребенком, обласканным, эгоистичным. А эта выросла где-то на задворках его жизни.
В деревню приехали затемно. Дом встретил нас запахом застоявшегося холода и мышиной возни.
— Ничего, — бодро сказала Татьяна, оглядываясь. — Это лучше, чем на вокзале.
Мы растопили печь. Дрова отсырели, дым повалил в комнату, Аня закашлялась. Я, городской житель, чертыхалась, пытаясь раздуть огонь. Татьяна молча отодвинула меня плечом, сложила щепки «колодцем», поднесла спичку — и пламя загудело.
— Я в деревне выросла, — коротко пояснила она.
Через час в доме стало терпимо. Мы пили чай из старых кружек со сколами, ели бутерброды с докторской колбасой. Аня, сытая и согревшаяся, спала на старом диване, укрытая тремя пледами.
— Почему ты помогла? — спросила Татьяна, глядя в чашку. — Твоя мать права. Я никто.
— Ты дочь моего отца, — буркнула я. — Моя бабушка тебя не знала, но она сирот жалела.
Утром начался быт. И, как ни странно, он нас не поссорил, а склеил. Оказалось, что Татьяна умеет готовить кашу из топора, ловко управляется с веником и не боится грязной работы. Мы вымыли окна, выгребли вековой мусор. Дом, который казался умирающим, вдруг вздохнул.
На третий день приехала мама.
Я увидела её машину в окно — старенький «Рено» отца. Она вышла из машины не одна. С ней была грузная женщина в красном пальто — риелтор. И какой-то мужик кавказской наружности, видимо, покупатель.
— О господи, — выдохнула я.
Мы с Татьяной вышли на крыльцо. Аня играла во дворе с соседской собакой.
Мама замерла у калитки. Её взгляд метался от меня к Татьяне, потом к вымытым окнам, на которых висели свежие занавески (нашли в сундуке).
— Галина Сергеевна, это и есть собственники? — спросила риелторша скрипучим голосом. — Мы договаривались на осмотр. Покупатель с деньгами, готов задаток дать прямо сейчас.
Мама молчала. Она смотрела на Аню. Девочка подбежала к калитке, держа в руках желтый кленовый лист.
— Здравствуйте, — звонко сказала Аня. — А мы тут порядок навели! Тетя Ира сказала, что это наш замок.
Покупатель хмыкнул:
— Замок, говоришь? Ну, если фундамент целый, то сойдет под дачу. Деревья спилим, баню поставим…
— Мама, — я шагнула вперед. — Дом не продается.
— Что? — риелторша поправила очки. — Девушка, не мешайте. У нас договор.
— Я сказала, дом не продается, — твердо повторила я. — Я выкупаю мамину долю. Или как там это делается. Я не дам его продать.
Мама наконец перевела взгляд на меня. В глазах стояли слезы, но губы были сжаты в тонкую линию.
— У тебя нет денег, Ира, — тихо сказала она. — Ты ипотеку платишь.
— Продам машину, — я кивнула на свою «Тойоту». — Возьму кредит. Перезайму. Но они останутся здесь. Им некуда идти, мам. А дом… он живой. Ему люди нужны.
Татьяна стояла молча, опустив голову, будто ждала приговора.
Покупатель недовольно цокнул языком:
— Слушайте, женщины, вы разберитесь сначала. Я время теряю.
Мама посмотрела на дом. На чистые окна. На дымок из трубы. На Аню, которая теперь пряталась за ногу Татьяны.
— Галина Сергеевна! — надавила риелторша.
Мама вздохнула. Это был тяжелый, дрожащий вздох, в котором смешались вся боль последних лет и усталость.
— Уезжайте, — сказала она покупателю.
— В смысле? — опешил тот.
— В прямом. Дом снят с продажи. Неустойку я вам заплачу, — мама полезла в сумочку, руки у неё дрожали.
Когда машина риелтора, сердито бибикнув, скрылась за поворотом, мы остались вчетвером посреди двора. Ветер гонял листья.
— Мам, проходи в дом, — осторожно предложила я. — Таня пирог испекла. С капустой. Как бабушка делала.
Мама вздрогнула.
— С капустой? Откуда она знает рецепт?
— Не знаю, — тихо отозвалась Татьяна. — Просто… просто так сделала. По наитию.
Мама медленно, будто преодолевая невидимую стену, прошла через калитку. Она не смотрела на Татьяну, но, проходя мимо Ани, вдруг остановилась. Поправила сбившуюся розовую шапку.
— Холодно уже, — буркнула она. — Уши надует. В доме есть шерстяной платок в комоде, синий такой. Найдите.
Вечером мы сидели за круглым столом. Мама, я, Татьяна и Аня. Напряжение никуда не делось, оно висело в воздухе. Мама не разговаривала с Татьяной напрямую, обращалась только ко мне или бросала короткие реплики в пространство.
— Соли мало в тесте, — заметила она, жуя пирог.
— Я досолю в следующий раз, — покорно отозвалась Татьяна.
— Следующий раз… — мама хмыкнула. — Посмотрим.
В дверь постучали. Это был Андрей, сын соседа, дяди Гриши. Он принес банку меда и молоток — я просила починить крыльцо. Андрей замер на пороге, увидев нашу странную компанию.
— О, Галина Сергеевна, здрасьте! А я тут… помочь.
— Проходи, Андрюша, — мама вдруг улыбнулась, впервые за день. — Садись чай пить. У нас тут… гости. Родня дальняя приехала.
«Родня». Она не сказала «приблуды». Она сказала «родня». Я выдохнула, чувствуя, как отпускает пружина внутри, сжатая последние трое суток.
Я вышла на крыльцо подышать. Андрей вышел следом через минуту.
— Это кто? — кивнул он на окно, где виднелся профиль Татьяны.
— Сестра, — просто сказала я. — Сестра с племянницей. Жить тут будут. Ты приглядывай за ними, ладно? А то печка капризная.
— Пригляжу, — серьезно кивнул Андрей. — Симпатичная она. Грустная только.
— Ничего, — я поежилась от холода. — Отогреем.
С того дня прошел месяц. Я мотаюсь между городом и деревней. Кредит я всё-таки взяла, чтобы немного подлатать крышу и купить Татьяне нормальную одежду. Мама… Мама не стала лучшей подругой Татьяне. Она всё ещё язвит, всё ещё поджимает губы, когда видит в ней черты отца. Но вчера я застала их на кухне: они спорили, как правильно квасить капусту. Аня сидела на коленях у бабушки Гали и рисовала фломастерами прямо в кроссворде. И мама не ругалась.
Я не знаю, станет ли Татьяна мне настоящей сестрой, без этой примеси обиды и прошлого. Но я точно знаю, что когда я приезжаю теперь в старый дом, там горит свет. И меня там ждут. А мамина фраза «Не пускай эту девку» осталась где-то там, за порогом, в холодном осеннем дожде.