– Мам, ну пойми ты наконец, это просто нерационально! – голос Ирины звенел, ударяясь о хрусталь в серванте, отчего бокалы жалобно отзывались тонким, едва слышным дребезжанием. – Три комнаты! Три! В центре города. А ты тут одна. Коммуналка съедает половину твоей пенсии, пыль протирать – целый день уйдет. Мы же о тебе заботимся!
Галина Николаевна сидела на своем любимом венском стуле, положив руки на колени. Пальцы у нее были узловатые, натруженные, с аккуратно подпиленными ногтями без лака. Она смотрела не на дочь, которая нервно ходила по паркету, цокая каблуками, а в окно. Там, за тюлевой занавеской, шумел весенний проспект, тот самый, который она помнила еще тихой улочкой, засаженной липами.
– Я не жалуюсь на квартплату, Ира, – тихо произнесла она, переводя взгляд на сына.
Виктор сидел за столом, уткнувшись в телефон, и делал вид, что происходящее его не касается. Но Галина знала: касается. Это ведь ему нужна новая машина, а Ире – расширение жилплощади для ее подрастающих двойняшек. Они уже все посчитали. Квартира в «сталинке», с высокими потолками и лепниной, стоила целое состояние.
– Не жалуешься, но мы же видим! – Ира остановилась напротив матери, уперев руки в бока. – Мам, ну давай честно. Тебе семьдесят. Зачем тебе эти хоромы? Мы нашли отличный вариант в новостройке за окружной. Однушка, но просторная, кухня десять метров! Ремонт от застройщика, лифт грузовой, воздух свежий. А разницу...
– А разницу вы поделите, – закончила за нее Галина Николаевна.
– Ну зачем ты так грубо? – наконец подал голос Виктор, откладывая телефон. – Не поделим, а пустим в дело. Мне кредит за бизнес закрыть надо, иначе прогорю. Ирка вон в двушке с детьми и мужем ютится. Мы же семья, мам. Ты нам помогать должна, а не сидеть на сундуках, как собака на сене.
Это «должна» резануло слух сильнее, чем звонкий голос дочери. Галина Николаевна медленно встала. Спина, слава богу, еще держала, да и стать у нее была прежняя, гордая. Она прошла к плите, сняла чайник.
– Чай будете? С пирогом. С капустой.
– Какой чай, мама! – всплеснула руками дочь. – Мы к тебе с серьезным разговором, а ты опять за свои пироги. Мы риелтора уже пригласили на завтра. Он придет, оценит, сделает фото. Ты только приберись тут, хлам всякий убери с поверхностей.
– Риелтора? – Галина обернулась, все еще держа горячий чайник в руке. – Без моего согласия?
– А мы знали, что ты начнешь упрямиться, – буркнул Виктор. – Поэтому решили взять инициативу в свои руки. Мам, это не обсуждается. Мы твои наследники, рано или поздно квартира все равно нам достанется. Так зачем ждать? Давай сейчас, пока цены на пике. Тебе же лучше будет, спокойнее. Никаких сквозняков, никаких старых труб.
Галина поставила чайник на подставку. Руки у нее не дрожали, только внутри, где-то в районе солнечного сплетения, образовался холодный тяжелый ком. Она вспомнила, как получала эту квартиру. Тридцать пять лет работы главным технологом на швейном производстве. Как выбивала ордер, как ночами, после смены, клеила обои вместе с покойным мужем. Как растила здесь Витю и Иру. Каждый угол, каждая царапина на паркете хранили историю. Вот здесь Витя учился ходить и упал, разбив губу. Здесь Ира примеряла выпускное платье.
Теперь эти стены для них были просто товаром. Квадратными метрами, которые можно конвертировать в комфорт и погашение долгов.
– Я никуда не поеду, – твердо сказала она. – И риелтора вашего я на порог не пущу.
– Мама! – Ира покраснела, на шее вздулась жилка. – Ты эгоистка! Мы к тебе по-хорошему, а ты... Ты хоть понимаешь, как нам тяжело сейчас?
– Понимаю, – кивнула Галина. – Я вас вырастила в девяностые. Я знаю, что такое «тяжело». Но квартиру я не отдам. Это мой дом.
Виктор тяжело вздохнул, встал и подошел к матери. Он был высок, красив, но в глазах его читалась усталость и какое-то детское, обиженное выражение.
– Ладно, мам. Не хочешь по-хорошему – не надо. Только потом не звони и не жалуйся, что у тебя давление или кран течет. Сама разбирайся со своими хоромами. Пошли, Ир.
Они ушли, громко хлопнув тяжелой дубовой дверью. В прихожей еще долго висел запах Ириных резких, модных духов, перебивая родной запах дома – запах старых книг, воска для пола и сдобного теста.
Галина Николаевна опустилась на банкетку в коридоре. Тишина, которую так ругали дети, обняла ее за плечи. Эгоистка. Значит, теперь это так называется. Всю жизнь она отдавала им всё. Оплатила учебу Вите, хотя могла бы купить себе шубу и поехать в санаторий. Помогла Ире с первым взносом на ту самую «двушку», в которой ей теперь тесно. Сидела с внуками каждые выходные, пока дети строили карьеру и личную жизнь. А теперь, когда ей захотелось просто спокойно пожить в своих стенах, она стала эгоисткой.
На следующий день, как и обещала дочь, явился риелтор. Это был молодой, нагловатый парень в узком костюме и с папкой под мышкой. Он позвонил в дверь уверенно, длинным, требовательным звонком.
Галина Николаевна посмотрела в глазок, но открывать не стала.
– Откройте, Галина Николаевна! – крикнул он из-за двери. – Я от Ирины Владимировны. Нам только замеры сделать!
– Уходите! – громко сказала она через дверь. – Я никого не жду. И квартиру не продаю.
– Ваша дочь имеет право привести специалиста! – не унимался парень. – Не устраивайте сцен, бабуля. Нам работать надо.
«Бабуля».
Галина отошла от двери, прошла в спальню и включила телевизор погромче, чтобы не слышать, как он еще пару минут настойчиво давит на кнопку звонка, а потом, бубня что-то под нос, спускается по лестнице.
Вечером телефон разрывался. Звонила Ира, звонил Витя. Галина не брала трубку. Потом пришло сообщение от дочери: «Ты нас позоришь перед людьми! Завтра мы приедем с Витей и с документами. Будем решать вопрос кардинально. Готовься».
Что значило «кардинально», Галина не знала, но звучало это как угроза. Всю ночь она не спала. Ходила по темной квартире, гладила корешки книг в библиотеке, смотрела на фотографии мужа. В голове крутились обрывки фраз: «квадратные метры», «ты нам должна», «наследники».
Наследники.
Это слово зацепило ее. Они вели себя так, будто она уже не существует. Будто она – просто временное препятствие между ними и их законным имуществом. Они уже мысленно похоронили ее волю, ее желания, ее право на жизнь.
Утром Галина Николаевна оделась аккуратно и строго: темно-синий костюм, белая блузка, нитка жемчуга. Выпила кофе, чтобы унять дрожь в руках. И вышла из дома.
Ее путь лежал не в магазин и не в поликлинику. Она направилась в нотариальную контору на соседней улице. Там работала старая знакомая, Елена Павловна, с которой они когда-то пересекались по работе.
– Галочка? – нотариус, сухонькая женщина в очках с толстой оправой, удивилась, увидев ее. – Какими судьбами? Сто лет не виделись. Случилось что?
– Случилось, Лена. – Галина села в кресло для посетителей, положила сумку на колени. – Мне нужно составить завещание. Новое. Старое, которое на детей, аннулировать.
Елена Павловна внимательно посмотрела на нее поверх очков, сняла их и начала протирать платочком.
– Дети обидели?
– Не просто обидели. Они решили меня... оптимизировать. Как ненужный актив на предприятии.
Галина рассказала всё. И про риелтора, и про «однушку» за окружной, и про то, как они поделили шкуру неубитого медведя. Елена Павловна слушала молча, лишь иногда качала головой.
– Понимаю, – сказала она наконец. – Ситуация классическая, к сожалению. Квартирный вопрос, как говорится... Ну что ж, твое право. Статья 1119 Гражданского кодекса: свобода завещания. Ты можешь завещать свое имущество любым лицам, любым образом определить доли наследников, лишить наследства одного, нескольких или всех наследников по закону, не указывая причин такого лишения.
– Вот и хорошо, – кивнула Галина. – Пиши.
Процедура заняла около часа. Они выверяли каждую формулировку. Галина хотела, чтобы все было безупречно, чтобы ни один суд, ни один адвокат, которого потом наймут дети, не смог подкопаться. Когда гербовая бумага с печатью легла ей в сумку, Галина впервые за последние дни вздохнула полной грудью. Камень, давивший на сердце, исчез. Вместо страха появилась уверенность.
Она вернулась домой, купила по дороге торт. «Прагу», самый любимый Витин торт. И стала ждать.
Дети приехали к шести вечера. Они были настроены решительно. Виктор был в костюме, видимо, прямо с работы, Ира – с папкой бумаг.
– Ну что, мама, надумала? – с порога начал сын, даже не разуваясь. – Мы тут вариант подобрали. Просто сказка. Окна во двор, пятый этаж. Ипотеку нам одобрят, если мы внесем залог уже на этой неделе. Нам нужно твое согласие на продажу.
– Проходите, – спокойно сказала Галина. – Разувайтесь. Мойте руки. Чай пить будем.
– Опять чай! – взвыла Ира. – Мама, мы не чаи гонять приехали! У нас сделка горит!
– Пока вы не сядете за стол, разговора не будет, – отрезала Галина таким тоном, которым когда-то, тридцать лет назад, отчитывала нерадивых мастеров в цехе.
Дети переглянулись. Что-то в голосе матери их насторожило. Они молча разулись, прошли на кухню. Галина нарезала торт, разлила чай в парадные чашки. Села сама.
– Я подумала над вашим предложением, – начала она, помешивая ложечкой сахар. – Вы правы в одном: нужно думать о будущем.
– Ну вот! – лицо Виктора просветлело. – Я же говорил, Ир! Мама у нас разумный человек. Зря ты паниковала.
– Подожди, Витя, – остановила его Галина. – Я еще не закончила. Я подумала о будущем. О своем будущем. И поняла, что вы очень торопитесь распорядиться тем, что вам не принадлежит.
– В смысле не принадлежит? – нахмурилась Ира. – Мы твои дети. Мы единственные наследники первой очереди.
– Были, – коротко бросила Галина.
Она достала из сумочки, висевшей на спинке стула, плотный лист бумаги, сложенный вдвое, и положила его на середину стола, рядом с тортом.
– Что это? – Ира потянулась к документу.
– Это мое новое завещание. Заверенное сегодня нотариусом. Можете ознакомиться.
Ира схватила бумагу, ее глаза забегали по строчкам. С каждой секундой ее лицо вытягивалось, а кожа бледнела, становясь похожей на скисшее молоко.
– Ты... ты что наделала? – прошептала она. – Благотворительный фонд поддержки талантливых детей-сирот?! Квартира?! Вся?!
Виктор выхватил лист у сестры.
– Мам, это шутка? – его голос дрогнул. – Какой фонд? Какие сироты? А мы?
– А вы, – Галина сделала глоток чая, – взрослые, самостоятельные люди. У вас есть руки, ноги, головы. У вас есть образование, которое я вам дала. У вас есть старт, который мы с отцом вам обеспечили.
– Но это же... это миллионы! – закричал Виктор, вскакивая со стула. – Ты отдаешь наши деньги каким-то чужим людям?!
– Это не ваши деньги, Витя. Это моя квартира. И пока я жива, она моя. А после моей смерти она послужит тем, у кого на старте не было ничего. Ни любящих родителей, ни бабушкиных пирожков, ни платного института.
– Ты ненормальная! – Ира завизжала, срываясь на истерику. – Мы это оспорим! Мы докажем, что ты была невменяемая! Что тебя обманули! Мы тебя в суд потащим!
– Попробуйте, – спокойно ответила Галина. – Елена Павловна, нотариус, специально сделала видеофиксацию нашей беседы. И справку от психиатра я сегодня утром взяла, перед визитом к ней. Так, на всякий случай. Я знала, что вы скажете. Я в своем уме, Ирочка. В полном и ясном.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают старинные часы в коридоре. Те самые, под бой которых дети когда-то загадывали желания на Новый год.
– Зачем? – глухо спросил Виктор, опускаясь обратно на стул. Он выглядел так, будто его ударили пыльным мешком. – За что ты так с нами?
– А за что вы так со мной? – вопросом на вопрос ответила Галина. – Вы хотели меня выселить. Вы привели чужого человека, который оценивал мой дом как кусок мяса на рынке. Вы даже не спросили, хочу ли я этого. Вы просто решили меня подвинуть, чтобы вам было удобнее. Так вот, дети мои. Я вас люблю. Но любить – это не значит позволять вытирать об себя ноги.
Она посмотрела на них – растерянных, злых, уничтоженных. Ей было их жаль, но жалость эта была смешана с горечью лекарства.
– У этого завещания есть одно свойство, – продолжила она мягче. – Его можно изменить. Или отменить. В любой момент. Пока я жива.
Глаза Иры вспыхнули надеждой.
– Что нужно сделать? – быстро спросила она.
– Ничего, – улыбнулась Галина. – Просто жить. И дать жить мне. В моем доме. В моих стенах. Если вы вспомните, что я ваша мать, а не источник дохода... если вы научитесь приезжать ко мне просто так, попить чаю, а не требовать денег... если вы прекратите этот балаган с разменом – возможно, я передумаю. А возможно, и нет. Все зависит от вас.
Виктор молчал. Он смотрел на мать долгим, изучающим взглядом, словно видел ее впервые за много лет. Потом он медленно взял вилку и отломил кусок торта.
– Вкусный, – сказал он неожиданно хрипло. – Как в детстве.
Ира хотела что-то сказать, возмутиться, продолжить скандал, но брат накрыл ее руку своей ладонью и сильно сжал.
– Ешь торт, Ир, – сказал он. – И молчи.
Они пили чай еще полчаса. Разговор не клеился, фразы падали тяжелыми камнями. Но никто не кричал. Никто не требовал подписать согласие на продажу. Призрак благотворительного фонда незримо витал над столом, охлаждая самые горячие головы.
Когда они уходили, Виктор задержался в дверях.
– Мам, – сказал он, не глядя ей в глаза. – У меня на следующей неделе выходной во вторник. Может, я заеду? Кран на кухне посмотрю. Ты говорила, он подтекает.
– Заезжай, сынок, – кивнула Галина. – Я пельменей налеплю. Твоих любимых.
Она закрыла за ними дверь. Повернула замок на два оборота. Потом вернулась на кухню. Там стояла грязная посуда, на столе лежали крошки от торта. А рядом, белея в полумраке, лежал тот самый лист бумаги с печатью.
Галина Николаевна взяла завещание, аккуратно свернула его и убрала в папку с документами, которая лежала в нижнем ящике серванта. Туда, где хранились свидетельства о рождении детей, их первые грамоты и фотографии.
Она знала, что дети еще не раз попробуют заговорить о деньгах. Жадность не лечится одним разговором. Но теперь у нее был щит. Надежный, непробиваемый щит.
В тот вечер она впервые за долгое время засыпала спокойно. Ей не снились кошмары о переезде в бетонную коробку на окраине. Ей снился ее цех, шум станков и солнечный свет, заливающий огромные окна. Она была дома. И она была хозяйкой не только своей квартиры, но и своей судьбы.
Прошло полгода. За это время Ира появлялась редко, все еще дулась, но на день рождения матери прислала курьера с огромным букетом роз. А Витя стал заезжать. Сначала чинил краны, потом помог переклеить обои в коридоре. Он больше не заикался о долгах и кредитах. Может быть, понял что-то. А может быть, просто боялся потерять то, что могло бы стать его спасением в будущем.
Галина не обольщалась. Она знала жизнь и знала людей. Но она также знала, что уважение иногда нужно прививать жесткими методами.
Однажды, сидя в парке на скамейке с той самой Еленой Павловной, нотариусом, она смотрела, как дети кормят уток в пруду.
– Ну что, не приходили больше переписывать? – спросила Елена, щурясь от солнца.
– Нет, – улыбнулась Галина. – Пусть лежит. Знаешь, Лен, я ведь не только их проучила. Я и себя спокойнее чувствую. Если вдруг что – хоть доброе дело сделаю напоследок. Сиротам-то нужнее.
– Железная ты леди, Галина, – покачала головой подруга. – Другая бы сдалась, поплакала и поехала в свою однушку доживать.
– У меня закалка советская, – усмехнулась Галина Николаевна, поправляя воротничок пальто. – Нас на мякине не проведешь.
Она смотрела на воду, где утка заботливо отгоняла селезня от своих утят. Жизнь продолжалась. И в этой жизни у нее все еще было свое место, которое никто не смел у нее отобрать.
Если вам понравилась эта история, и вы поддерживаете решение героини, ставьте лайк, подписывайтесь на канал и делитесь своим мнением в комментариях – это очень важно для автора.