Фабиан Файнвакс «Пять форм объекта (a)»

Фабиан Файнвакс «Пять форм объекта (a)»

Перевод Ксения Михайловна Каган (Левинская) 1

[Ines Lara de Anderson] Представлю вас: Фабиан, психоаналитик в Париже, член Всемирной ассоциации психоанализа (AMP) и Школы фрейдова дела.

Вы преподаёте на кафедре психоанализа в Университете Париж 8 (8й округ Парижа) и автор многочисленных статей, вносящих значительный вклад в эту область.

...

Название моего сегодняшнего выступления — «Пять форм объекта (a)», под которым я выступаю в Initiative Toronto по приглашению Инес Лара де Андерсон, которой я хотел бы выразить искреннюю благодарность за это приглашение, — взято из одной из глав семинара Жака Лакана «Тревога».

Итак, сегодня я представлю эти пять форм этого совершенно особого объекта, который Лакан не нашёл иного способа обозначить, кроме как объект (a), — как раз для того, чтобы подчеркнуть его уникальность в истории психоанализа.

Этот факт стоит отметить, чтобы подчеркнуть совершенно особый характер вклада Лакана в психоанализ — а именно, введение этого объекта, который он сам назвал своим «единственным изобретением».

Подчеркнём это выражение: «моё единственное изобретение» в психоанализе.

Если Лакан читал бессознательное, следуя за Фрейдом, используя для этого структурную лингвистику, тропы метафоры и метонимии, а также категорию дискурса, — чтобы в итоге заявить, что «бессознательное — это дискурс Другого»; если Лакан вновь привнёс Топологию в психоанализ, чтобы получить возможность представлять в воображаемом концепты, которые иначе не находят репрезентации; если Лакан использовал древнюю и современную Логику и Математику для формализации — с помощью Аристотеля, Буля, Фреге, Гёделя, Хинтикки — понятий универсального и частного, Всего и исключения, отношения означающих цепей к полноте и неполноте, идей противоречивости и неразрешимости, — то все эти огромные вклады в психоаналитическую теорию, позволившие осуществить перепрочтение работы Фрейда, с его собственной точки зрения, всё ещё не являются изобретениями.

Единственным вкладом, который он сам признавал, было введение объекта (a).

Именно на этом изобретении Жака Лакана мы сегодня и сосредоточимся.

В своём введении к семинару «Тревога» Жак-Ален Миллер подчёркивает тонкость операции Лакана, которому пришлось извлечь этот объект (a) из других объектов, уже присутствовавших в психоаналитической теории.

Это означало, что, с одной стороны, существование этих объектов влечения облегчило ему задачу — изобрести объект (a) не ex-nihilo, не из ничего, а опираясь на них, но, с другой стороны, это также потребовало точной и деликатной операции по его извлечению — то есть, изобретению объекта (a) из этих самых объектов.

Эти объекты — те самые, которые теории объектных отношений выстроили на основе оральной, анальной и фаллической стадий, введённых, как известно, ещё Фрейдом, впоследствии тщательно теоретизированных Карлом Абрахамом и в дальнейшем развитых, главным образом, Мелани Кляйн, проходившей у него анализ.

Лакан добавит к этому перечню стадий и возникающих из них объектов два новых объекта влечения — объект-взгляд и объект-голос2, — которых, стоит отметить, в работе Фрейда в такой форме — как объектов влечения — не существовало.

Как указывает Жак-Ален Миллер, подлинным достижением (tour de force) Лакана в отношении этих объектов стала операция их деимажинаризации3 (примечание переводчика: операция выведения из сферы Воображаемого):

В то время как эти постфрейдистские авторы моделировали объекты влечения на основе образа, то есть спекуляризованных4 (примечание переводчика: втянутых в логику зеркального отношения), воображаемых объектов, обретающих свою согласованность в регистре Воображаемого, — операция Лакана заключалась в том, чтобы лишить их этого воображаемого, репрезентируемого статуса и превратить в объекты реальные.

Иными словами, это объекты, которые не могут быть репрезентированы и которые вводят пустоту в репрезентацию.

Объект (a) не похож ни на какой другой, поскольку он нацелен на то, чтобы разрушить образ, и если обратиться к семинару X «Тревога», где Лакан тщательно вводит и разрабатывает каждый из этих объектов (a), то можно увидеть, что по мере того, как Лакан выстраивает этот объект, спекулярное измерение, на котором держится стадия зеркала, рушится, уступая место объекту, который, по сути, прикрывает пустоту.

В самом деле, можно сказать, что сама необходимость прибегать к Воображаемому, чтобы попытаться репрезентировать объект (a), отражает трудность — невозможность найти всеобъемлющую репрезентацию, которая охватила бы его.

Объект (a) трудно ухватить посредством Воображаемого, и если обратиться к предшественникам семинара «Тревога» — то есть к предшественникам самого объекта (a), — то можно увидеть, что он уже начинает появляться, начиная с семинара VI, «Желание и его интерпретация», в Графе желания, в особой форме, а именно в его воображаемой форме, которую Лакан записывает матемой 'i(a)'.

Но эта матема двусмысленна, поскольку она также может быть расположена на первой стадии графа желания — в качестве подобия (прим. пер: semblable - произносится санбля?бль) субъекта, то есть его образа, — как на стадии того, что станет объектом влечения.

Лакан говорит о нём в этой форме, более того, когда вводит его в своём семинаре 6 в трёх различных видах, мы находим это в Главе, которая была озаглавлена Жаком-Аленом Миллером, «Форма разреза» — это Глава 21, в форме прегенитального объекта; в форме фаллического объекта (как второй вид); и под заголовком, отсылающим к «голосу в бреде», как говорит Лакан, но это всегда парциальный объект, который остаётся воображаемым, который накладывается на парциальный объект влечения, что уже могло бы придать ему реальный статус, и в то же время соотносится с подобием (semblable) на «стадии зеркала».

Итак, статус объекта (a) в семинаре 6 всё ещё находится между Воображаемым и Реальным, и по мере развития теории Лакана этот объект обретёт более точный статус в семинаре «Тревога» в форме строго реального объекта — невообразимого и несимволизируемого.

Прежде чем начать уточнять природу объекта (a), в частности на основе переходного объекта Дональда Винникотта, позвольте мне указать на одно обстоятельство, которое мы находим в семинаре «Тревога» и которое, как мне кажется, позволяет различить объективность и объектность (objectalité) в этом семинаре.

Объективность составляет фундаментальную характеристику современной науки с её коррелятом в виде поиска чистого разума, который выражается в логическом формализме, предполагающем возможность эмпирической и формальной проверки постулатов знания, а также их опровержимость.

Следует отметить, что в настоящее время это требование формальной строгости, присущее физическим и математическим наукам, которые сформировали форму знания в современной науке, сместилось в сторону формы, более тесно связанной с образом, с тем, что мы можем наблюдать непосредственно благодаря технологиям — как в масштабах Вселенной, так и в самых микроскопических уголках тела: от бесконечно удалённого до бесконечно малого.

Следовательно, именно образ демонстрирует объективность.

Объектность (objectalité), о которой идёт речь в психоанализе, — это то, что возникает в результате сущностного отделения5 некоей части собственного тела, своего рода некоего «аппендикса» (прим. пер: придатка или отростка), который и становится объектом (а) — символом фундаментального отношения.

Эта объектность (objectalité) является коррелятом фундаментального разрыва с частью собственного тела — утраченной и невосполнимой.

Объект, который утрачен на разных уровнях и который станет опорой — подлинным субстратом (прим. пер.: первооснова) — всякой причинности (функции причины).

Эта часть нас самих парциальна и по сути телесна — это наше собственное тело, указывающее на то, что мы фундаментально являемся объектом желания для других и для себя самих, телом (прим. пер.: "a body" как общая категория, сущностное свойство).

Здесь возникает различие с переходным объектом Дональда Винникотта, хотя Лакан отдаёт ему должное как объекту, вдохновившему его на создание этого объекта (a).

Для Винникотта, как вам, несомненно, известно, объект конституируется в пространстве между ребёнком и матерью — переходном пространстве, созданном из фрустрации объектом, который мог бы удовлетворить требование ребёнка.

Для Винникотта грудь — это первый такой объект, однако это именно материнская грудь, обладателем которой субъект на определённом этапе своего становления считает себя, — и чьё отсутствие (фрустрация) пробуждает в субъекте осознание того факта, что этот объект ему не принадлежит.

С этого момента субъект начинает желать этот объект, и именно в рамках этого желания он сконструирует несуществующий объект, расположенный в этом пространстве между ним и матерью, между ним и утраченной грудью.

Винникотт настаивает на том, чтобы указать: этот объект — новый, это действительно конструкт субъекта, созданный им для того, чтобы сотворить этот объект, объект, производный от того объекта, которым субъект полагал себя обладавшим как частью самого себя и чью утрату ему приходится принять — ведь этот объект фрустрирует его и не всегда доступен.

Как вы видите, здесь есть близкое сходство с объектом (а) у Лакана в том, что касается веры в обладание этим объектом, от которого отделяются как от части собственного тела.

Однако Винникотт, в своей кляйнианской преемственности, подчёркивает тот факт, что это переходное пространство — это область, которая создаётся между ребёнком и матерью, а не как часть, от которой субъект должен отделиться, чтобы конституироваться как желающий.

Лакан же, напротив, акцентирует именно это измерение отделения.

Как вам известно — простите, я слегка форсирую экспозицию — переходный объект не является объектом-фетишем: это не объект, которым субъект достраивает себя, чтобы вновь обрести утраченное единство своего тела.

Переходное пространство — это изобретение, новое поле, которое субъект даёт себе и которое позволяет ему, например, играть, воссоздавая в этом пространстве целую серию объектов, которые встают между ним и Другим.

Это игра свободная, спонтанная, не регламентированная: игра подлинно творческая.

Более традиционно, именно художественное творчество Винникотт помещает в это переходное пространство, как производное от этой свободной и спонтанной детской игры.

Лакан, вне всякого сомнения, воспринял бы эту же ориентацию в отношении творчества художника, каково бы оно ни было, помещённого именно в это переходное пространство.

Чтобы разместить пять форм этого объекта, от которого субъект отделяется — в семинаре «Тревога» Лакан говорит также о сепарции (прим. пер.: separtition — от separation + partition) вместо сепарации, что является очень удачным термином, поскольку указывает на то, что в этом отделении от Другого происходит разделение/партиция самого себя, — давайте сначала оттолкнёмся от схемы отчуждение-сепарация, которую Лакан начинает конструировать в этом семинаре и которая обретёт завершённую форму в следующем семинаре, «Четыре основные понятия психоанализа».

Как указывает Лакан в главе 21 о «Кране Пиаже», эти пять форм объекта — это пять форм конституирования объекта (а) в отношении субъекта к Другому.

Оральный объект

Во-первых, мы имеем первую операцию:

Схема со стр. 291 английского издания

Здесь мы видим, что объект расположен на пересечении отчуждающего отношения к Другому, поля Другого, в которое субъект не может не вступить.

Лакан оспаривает теорию «травмы рождения» Теодора Райха, для которого фундаментальной травмой является сепарация от материнского Другого в момент физического отделения при рождении.

Для Лакана субъект уже биологически отделен от тела Другого плацентой: он детально разрабатывает эту тему в своём Семинаре «Тревога», чтобы прояснить этот пункт.

Значимым является то отчуждающее отношение к Другому, которое ставит Другого в позицию необходимости удовлетворять потребности субъекта, пищу в частности, и которое делает этот объект пищи первым объектом требования к Другому и позволяет придать форму оральному объекту.

То, что Другой может дать этот объект, который сверх своего статуса объекта биологического насыщения становится затем объектом требования для субъекта, помещает на оральном уровне объект биологической потребности как объект, требуемый от Другого.

Из этого требования к Другому, которое предоставляет матрицу для отношения к объекту (а) как к оральному объекту, Другой предстаёт здесь как Непостоянный Другой требования (прим. пер: l'Autre capricieux de la demande), как называет его Лакан, как тот, кто может дать или не дать этот объект.

Таким образом, этот оральный объект становится Даром со стороны Другого, знаком любви и признания со стороны Другого, поскольку он удовлетворяет требование любви субъекта.

Лакан подробно разбирает в этом семинаре понятие груди (mamelle), чтобы точно разместить её в качестве первичного объекта требования — не пищи, как у всех млекопитающих, но как объекта требования субъекта.

Грудь важна здесь постольку, поскольку производится разрез, чтобы отделить ее от собственного тела младенца.

Сосание вхолостую — это также первая активность, которая позволяет субъекту попытаться восстановить этот объект, от которого он уже отделён: Фрейд уже писал об этом в «Трёх очерках по теории сексуальности», ссылаясь на работу венгерского педиатра Линднера о сосании.

Для Фрейда сосание младенца впустую, после того как потребность в пище удовлетворена, является признаком того, что влечение приводится в действие у юного субъекта.

Следует помнить, что Фрейд писал, что субъект даже галлюцинирует первый объект, от которого он отделился, и что Фрейд назвал «галлюцинаторным переживанием удовлетворения» опыт обретения, пусть даже в галлюцинаторной форме, первого объекта, от которого произошло отделение.

Таким образом, оральный объект становится первым объектом, от которого происходит сепарация.

Анальный объект

На втором уровне отношения к Другому мы имеем конституирование требования Другого в анальном контуре.

Анальность — это первый контур, через который субъект уступает объект Другому; если на оральной стадии речь шла о том, что сам Другой Требования уступает объект субъекту, объект орального требования, объект, требуемый от Другого, то на анальной стадии речь будет скорее об объекте, который субъект даёт Другому, уступает Другому, устанавливая тем самым требование Другого.

Мы ясно видим это в симптомах упорного запора у младенцев, когда матери тревожатся и просят маленького субъекта уступить этот объект, который становится тогда даром субъекта Другому, который оказывается в роли того, кто требует.

Именно здесь мы можем разместить черту удерживания у обсессивных субъектов, где измерение требования гипертрофированно.

Обсессив — это субъект, который вызывает требование со стороны других, со стороны Другого, поскольку он не уступает этот объект, который становится объектом, требуемым его окружением.

Он даёт много вещей своей жене — этот сценарий, например, стал классическим, почти общим местом, — но никогда — свою кастрацию, никогда — тот фундаментальный объект, который и становится тем самым объектом требования.

Здесь логика Дара выворачивается наизнанку, и именно субъект в своей облятивности6 (прим. пер. жертвенной самоотдаче) окажется тем, кто через уступку этого объекта признает или даст знаки своей любви Другому.

Фаллос

На третьем уровне отношения к Другому у нас находится фаллос.

Это тот странный пятый объект, который Лакан здесь помещает и который впоследствии будет утерян, так что у Лакана останется только четыре формы объекта (a).

Фаллос особым образом устанавливает нехватку объекта, потому что это объект, которого мы ожидаем увидеть у Другого, согласно знаменитой фрейдовской фаллической предпосылке, с которой теперь все знакомы.

Фаллос как означающее желания, но здесь речь скорее о воображаемом фаллосе, -φ (минус фи), потому что это фаллос, который может быть, а может и не быть усмотрен (в воображаемом плане) на теле Другого.

Этот объект, который не образует ряда с теми объектами, от которых мы отрываемся в ходе нашей конституции как субъектов (и от которых, в частности, могли бы быть отделены мужчины) — это особый объект, и именно он делает возможным обретение сексуального различия — я намеренно не добавляю здесь «анатомического», потому что Фрейд чётко подчёркивает: данное сексуальное различие существует лишь благодаря символической предпосылке, которая его учреждает.

Таким образом, вы видите, что эта третья форма объекта является скорее символической, а не реальной, как другие, и потому заслуживает особого места в своей концептуализации.

Вот почему Лакан отделит фаллическое, выведет фаллос из ряда других объектов — потому что на самом деле, как вы знаете, фаллос вводит самого Другого (как символическую инстанцию).

Объект-взгляд

Затем у нас имеется скопическое поле (регистр)/поле взгляда, которое, собственно, и является полем фантазма (fantasy), — говорит Лакан в семинаре «Тревога»; скопический объект — объект-взгляд — это тот объект, который лучше всех прочих маскирует кастрацию.

Здесь Лакан локализует желание в Другом, а уже не его требование, и говорит о том, что он называет «властью Другого».

Нам известны все феномены, связанные с силой взгляда, в таких явлениях, как «дурной глаз».

Именно на уровне объекта-взгляда имажинаризация, о которой мы говорили в начале этой беседы, становится наиболее эффективной, поскольку объект-взгляд, пожалуй, труднее всего определить как таковой.

В Семинаре XI «Четыре фундаментальных понятия психоанализа» мы читаем, как Лакан, опираясь на все захватывающие разработки Мориса Мерло-Понти в «Видимом и невидимом» и в «Око и дух» — двух его последних работах, — отрывает взгляд от его воображаемой оболочки, благодаря которой он предстаёт как феномен, чтобы превратить его в более ускользающий объект-взгляд.

Для этого Лакан вспоминает опыт своей молодости в Бретани, когда его приютили люди очень простые и более скромные, чем он, молодой городской интеллигент, — люди моря, которые брали его с собой разделить их рыбацкие занятия.

Однажды, когда они отправились на поиски того, что должно было питать рыбную промышленность, они наткнулись на маленькую банку из-под сардин, упавшую в море; она плавала, отражая свой блеск под действием света: «Ты видишь ту банку? Видишь? Ну, она тебя не видит!» — вот что говорит Малыш Жан юному Лакану.

Заслуга этого случая в том, что это раздражает молодого Лакана: он внезапно чувствует себя пятном на картине, лишним в этой обстановке простых рыбаков, и притом оказывается точно обозначенным Малышом Жаном, матросом.

Сам факт быть увиденным Другим именно там, где некому это делать, обнажает этот объект-взгляд самым неожиданным образом: один молодой анализанд недавно рассказывал мне, как, оказавшись в одиночестве посреди моря и почувствовав позыв к мочеиспусканию, он принялся за это дело. В самый момент, когда он делал это в полном спокойствии, его охватила тревога от мысли, что за ним, возможно, наблюдают с соседней лодки, что и вызвало тревогу (прим. пер.: особый вид тревоги, angoisse, произносится по-французски так: [??.?was] ангуа?з (ударение на последний слог)., тревога-ужас, тревога-тоска, эссенциальная тревога).

Итак, речь идет об объекте, который обретает форму там, где его не ждут: давайте проведем различие на этом уровне между «объектом-взглядом» как объектом, совершающим возвращение после того, как был отделён от самого тела, от самого взгляда, — сегодня более или менее ставшим повсеместным феноменом в нашей цивилизации.

Нужно ли упоминать дроны, спутники и автономные модули, отправляемые на Марс, чтобы смотреть вместо нас, чтобы дистанцироваться от возможности оказаться увиденным?

Во времена Лакана он говорил о сателлизации7 объекта-взгляда, но сегодня, я думаю, мы зашли в этом процессе сателлизации гораздо дальше.

В своей книге «Абсолютный глаз» наш друг Жерар Важман изучал программное обеспечение наблюдения, установленное на улицах и в подземных станциях Лондона, например, для предотвращения терактов, с эффектом признания, сделанного мэром Лондона в 2010-х годах, что оно действует лишь как сдерживающий фактор и почти ничего по-настоящему не наблюдает.

Скорее, в самом факте быть застигнутым врасплох в качестве объекта этого взгляда может возникнуть тревога, потому что это подразумевает возвращение этого объекта, отделённого от тела, во взгляде.

Жан-поль Сартр, например, мастерски разработал эту тему в «Бытии и ничто» — в тех пассажах, где он описывает вуайериста, подсматривающего в замочную скважину за какой-то сценой; и когда дверь открывается, он застигнут врасплох в своём jouissance (прим. пер.: и стыде?) и отброшен к своему собственному бытию.

Возможность того, что камеры наших компьютеров могут шпионить за нами неожиданно и без нашего ведома — одна из таких вызывающих тревогу ситуаций в наши дни.

Замечательная сцена из «Особого мнения», где Том Круз пытается попасть в штаб полиции, пока его старые глаза, заключённые в сумке, проходят биометрическое распознавание, служит почти идеальной иллюстрацией этого возвращения взгляда как объекта, отделённого от тела.

В своём cеминаре Лакан ссылается на белые глазные яблоки слепых как на объект тревоги (angoisse); сегодня же мы, пожалуй, скорее могли бы привести в пример татуированные чёрные зрачки тех, кто отваживается на эту особую авантюру

Листайте вправо, чтобы увидеть больше изображений

Татуированные глаза, которые могут теперь провоцировать в нас тоску (angoisse) или тревогу как раз потому, что взгляд каким-то образом исчезает в этой татуировке.

В своём семинаре XI (прим. пер.: «Четыре основные понятия психоанализа») Лакан говорит о почти сомкнутых веках Будды, чтобы показать, как в этом древнем изображении взгляд проявляется — и тем самым образ, репрезентация взгляда, сохраняется — именно в этих полуприкрытых глазах.

Мы могли бы также поговорить о вуайеризме и эксгибиционизме — именно эти феномены, описанные Фрейдом в его работе «Влечения и их судьбы», задали подход к объекту-взгляду.

Мы можем спросить: во что превращается объект-взгляд в эпоху господства императива наслаждения/принуждения к наслаждению (push-to-jouissance), которая является нынешним режимом jouissance в нашей цивилизации?

Какова тревога, связанная с обнаружением взгляда вне той сцены, где ему положено быть?

С чем именно играет субъект-эксгибиционист, выставляя себя напоказ, чтобы произвести эффект неожиданности на другого и последующий эффект тревоги — этот эффект радикального раскола у другого, переживаемого как тревога?

Во что превращается взгляд как объект, когда сегодня он, кажется, повсюду?

Сохраняет ли эта перверзная сборка (montage pervers) статус механизма, порождающего эффекты тревоги в наше время, когда обсценность (прим.пер: нарушение табу, радикальная трансгрессия, связанная с jouissance и реальным), кажется, отступает?

Напомним здесь, что говорил блистательный Ролан Барт в своей замечательной книге «Фрагменты речи влюблённого» («Fragments d'un discours amoureux») об обсценности.

Барт утверждал, что в эпоху, когда эротизм, кажется, распространился повсюду, обсценным становится любовь, а не эротизм, или, если выразить это в современных терминах: в условиях, когда порнография повсюду, именно любовь становится обсценностью, и идея Ролана Барта, высказанная им в 1977 году, когда он написал эту книгу, заключалась в том, что любовь становится обсценностью в эпоху, когда можно показывать всё.

Мы можем вообразить и, если хотите, обсудить, во что это превращается в нашу эпоху, когда, как мне кажется, порнография стала всеобщим эксгибиционизмом и присутствием объекта-взгляда.

Объект-голос

Наконец, голос — уровни Сверх-Я, которые Лакан в семинаре X отождествляет именно с голосом, упоминая шофар (ритуальный рог) как проявление ревущего гласа Божьего, — возвращает нам этот одинокий (l'une-toute-seule, one-all-alone) объект, от которого мы не можем защититься, ибо уши — из всех отверстий тела — единственные, что невозможно заткнуть.

Именно по этой причине мы не можем не слышать определённых вещей: вспомним здесь «увиденное и услышанное», которые придают консистенцию (символическую плотность) фрейдовской травме.

Немой голос, голос, которого недостаёт, звук, которого нет там, где мы его ожидаем, — всё это позволяет придать субстанцию этому объекту-голосу.

Именно разрыв, происходящий с объектом-голосом, и придаёт ему консистенцию.

В семинаре X Лакан говорит о голосе, записанном и хранящемся на дисках, которые мы возвращаем в библиотеку.

Сегодня же мы можем указать на регистрацию нашего голоса на интернет-сайтах, куда нас приглашают его записать, — ведь теперь существуют искусственные интеллекты, способные изменить то, что мы говорим в онлайн-записях, и отфотошопить наше изображение, чтобы совместить движения наших губ с новым текстом и заставить нас сказать то, что не имеет ничего общего с нашими словами.

Таким образом, существует банк голосов — архив записей наших голосов, чтобы их можно было распознать цифровым способом и доказать, что мы не говорили того, что некая запись пытается нам приписать.

Трансплантация органов

Существует и другое измерение объекта (a), которое Лакан здесь упоминает как объект, отделяемый от тела, — это расширяющееся поле трансплантации органов. В 1963 году он задавался вопросом: как далеко это может зайти?

Иными словами, насколько далеко это может зайти в том, чтобы не создать — а ведь он неизбежно создаётся — чудовищный мировой, зачастую чёрный, рынок торговли органами, который именно и развился в параллель с этой медицинской возможностью.

Я думаю здесь об одном весьма тонком описании философа Жан-Люка Нанси (скончавшегося два года назад), который в своей работе "L'Intrus" ("Незваный гость") рассказывает и теоретизирует опыт сердца, объектом которого он оказался незадолго до написания этого текста.

Он разрабатывает сингулярную топологию, которую мы могли бы назвать экстимностью (extimité)9— топологию, в которой он оказался «открыт-закрыт» для нового сердца, чью идентичность не знал: не зная больше, сколько ему лет — возраста своего тела или своего сердца; было ли это теперь сердце женщины, со всеми вытекающими из этого фантазмами?

Он также объясняет, как в его теле пробудились дремавшие вирусы, когда защитные силы организма были ослаблены, чтобы принять орган и не отторгнуть его, — вирусы, которые пришлось лечить ещё до трансплантации.

Таким образом, он показывает, в какой степени его тело стало для него чужим, в чувстве Жуткого (Unheimlichkeit), которое сделало его тело другим для него самого.

Тело, которым, как нам кажется, мы являемся и которое, как указывает Лакан, мы имеем, но которым мы не являемся.

Так возникает топология внешнего, становящегося внутренним, и внутреннего (самого тела), становящегося чужим, — топология с разрывом, открытым для переживания своего тела как другого (инаковости тела).

Таковы миражи новых перспектив, открываемых захватом тела технологией, донорством и трансплантацией органов.

В конце своей лекции «Психоанализ и медицина» (1966) Лакан задавался вопросом: не окажемся ли мы свидетелями реализации библейского принципа — «если глаз твой соблазняет тебя, вырви его» — в его окольной форме: «если твой глаз хорошо продаётся, продай его». Или, что ещё мрачнее: «если глаз твоего соседа хорошо продаётся, вырви его».

Разумеется, мы говорим лишь о том, что существует: о чёрном рынке органов, порождённом нехваткой доступных для пересадки органов.

В некоторых городах Латинской Америки несколько лет назад дети исчезали, а потом появлялись с маленьким шрамом на спине (была удалена почка) или без роговиц глаз... Сам ужас!

Ничто

Возможно, к этому списку пяти форм объекта (a) стоило бы добавить ничто как объект. Лакан говорит об этом в связи с анорексией, отмечая, что анорексичный субъект — это ничто, а не то, что он ничего не ест.

Он указывает на это, чтобы подчеркнуть факт: для анорексичного субъекта ничто функционирует как объект, который он или она пытается оживить, потому что им приходится иметь дело с другим, который настаивает на том, чтобы свести требование субъекта — которое тот пытается подчеркнуть — к объекту питания, к объекту потребности.

Итак, как вам известно, субъект анорексии усиливает своё требование, обращённое к другому, делая акцент на лишении (privation), а не на биологической потребности в еде. Этим он пытается дать понять этому другому — адресату требования, — что подлинной сутью требования субъекта является нечто совершенно иное, нежели просто объект питания.

Анорексия пересекает границы структур, и выполняет разные функции при неврозе и психозе. В рамках психоза она может обретать бредовый смысл, например, выражая специфический для психотической структуры страх отравления.

Поскольку вы уже, конечно, поняли, что объект (a) создаётся в отверстиях тела — этих зонах взаимодействия с другим (рот, анус, глаза, уши), — вы можете спросить себя о дыхании: почему дыхание не даёт места объекту (a)?

Лакан задаёт этот вопрос в семинаре, и объясняет, что дыхание — это поток, чередующий вдох и выдох, приходящий в тело и выходящий из него. Именно поэтому оно не даёт места объекту (a), хотя у нас и существует множество симптомов, связанных с дыханием.

Астма, безусловно, самый частый из них, и очень часто она появляется, когда другой становится настолько присутствующим, что вызывает у субъекта удушающий эффект.

Fabian Fajnaks (Фабиан Файнвакс)

Примечания (все примечания - переводчика)

1. Перевод сделан по видео лекции на английском языке «The Five Forms of the object a.», Fabian Fajnaks, February 27, 2024, канал Initiative Toronto https://www.youtube.com/watch?v=QlZAJGNjITgatomic:embed 0
   

Данный перевод предназначен исключительно для ознакомительных целей. Все права на оригинальное произведение принадлежат его законным владельцам.

• Объект взгляд (objet regard) и объект голос (objet voix)
• Деимажинарицазия у Лакана — операция выведения из сферы Воображаемого. У Жака Лакана Воображаемое на французском — L'imaginaire - порядок или регистр образов, отражений, двойников, иллюзии целостности и отношений «я - другой».
• Слово «спекуляризованный» (specularized) состоит из двух смысловых частей:
• specular- (от лат. speculum — «зеркало»). Это корень, который отсылает напрямую к лакановской стадии зеркала и к регистру Воображаемого (Imaginary).
• -ized (суффикс, обозначающий «сделанный таким», «приведенный в состояние»).

Таким образом, «спекуляризованный» дословно означает «приведённый в состояние, связанное со зеркалом», или, более по-лакановски, «втянутый в логику зеркального отношения».

• Сущностное («эссенциальное» от essentia — сущность) или конституирующее отделение, означает, что это отделение является необходимым условием для возникновения субъекта как такового. Без этой операции «отрыва» нет субъекта желания, есть лишь биологический организм, слитый с миром. Это процесс, который определяет саму сущность человеческого бытия. Человек рождается как субъект не через присоединение, а через первичную утрату.
• Oblativity (от лат. oblatus — «предложенный») — ключевой термин психоаналитической теории Ж. Лакана, описывающий парадоксальную структуру любви как жертвенной уступки. Это акт предложения себя не в качестве ценного субъекта, а в качестве объекта недостатка (объекта а) ради желания и любви Другого. В облятивности субъект говорит: «Я становлюсь тем, чего тебе не хватает», — парадоксально даря то, чего у него нет (согласно формуле Лакана «любить — это дарить то, чего у тебя нет»). Лакан противопоставляет облятивность демонстративности (exhibitionism). Если демонстративность — это стремление субъекта показать себя, чтобы быть увиденным и получить от взгляда Другого подтверждение своей ценности и существования («посмотри на меня, признай меня»), то облятивность — это обратный жест: скрыть себя как субъекта, чтобы предложить себя как объект. Это не требование признания, а жертвенное уступление своего места, добровольное превращение в «ничто», которое служит опорой для желания Другого. Таким образом, если демонстративность работает в логике требования и нехватки у субъекта, то облятивность действует в логике дара и принятия нехватки Другого.
• «Сателлизация» у Лакана означает процесс, при котором объект-взгляд (как центральный, тревожащий объект (a)) отделяется, «отбрасывается на орбиту», превращаясь в технический, внешний инструмент наблюдения (как спутник). Это способ субъекта дистанцироваться от ужаса быть объектом взгляда Другого, передав эту функцию автомату.
• Примечание переводчика о термине «эротизм»: в данном тексте термин «эротизм» (фр. érotisme, англ. erotism) используется не в бытовом значении «эротики», а в строгом философско-психоаналитическом смысле, восходящем к Жоржу Батаю и воспринятом Жаком Лаканом. Здесь «эротизм» обозначает фундаментальную, трансгрессивную энергию желания, неразрывно связанную со смертью, нарушением границ и травматическим наслаждением (jouissance), выходящим за рамки принципа удовольствия.
• Экстимность (extimacy) — ключевой лакановский неологизм (extimité), означающий радикальную близость того, что является самым чуждым, внутренность внешнего. Экстимность = Интимность + Радикальная Чуждость + Топологическая инверсия (внешнее в сердцевине внутри), однако это топологическая и логическая структура, а не простая сумма.
• Слово стадия (stage) заменено на «поле», «регистр», «модальность» и пр. по следующей причине: Семинар IV «Объектные отношения» (1956-1957): Это, пожалуй, самое прямое и систематическое опровержение. Лакан подробно разбирает концепцию Карла Абрахама, которая легла в основу «теории объектных отношений» и теории стадий у Кляйн и посткляйнианцев. Лакан показывает, что так называемые «оральная», «анальная» и «фаллическая» фазы — это не хронологические стадии развития (где одна сменяет другую), а логические позиции или модальности в структуре желания и влечения. Эти модальности могут возникать в разное время, сосуществовать и переплетаться. Они организуются не биологическим созреванием, а вхождением в символический порядок (Эдипов комплекс, кастрация).

Билингвальная версия

Фабиан Файнвакс «Пять форм объекта (a) / Fabian Fajnwaks «The Five Forms of the Object (a)»

...

(Ines Lara de Anderson) Представлю вас: Фабиан, психоаналитик в Париже, член Всемирной ассоциации психоанализа (AMP) и Школы фрейдова дела. / I will introduce you: Fabian, a psychoanalyst in Paris, a member of the Association Mondiale de Psychanalyse and of the École de la Cause Freudienne.

Вы преподаёте на кафедре психоанализа в Университете Париж 8 (8й округ Парижа) и автор многочисленных статей, вносящих значительный вклад в эту область. / You are a teacher in the Department of Psychoanalysis at the University of Paris 8, and you have written many papers, contributing greatly to the field.

…

Название моего сегодняшнего выступления — «Пять форм объекта (a)», под которым я выступаю в Initiative Toronto по приглашению Инес Лара де Андерсон, которой я хотел бы выразить искреннюю благодарность за это приглашение, — взято из одной из глав семинара Жака Лакана «Тревога». / The title of my presentation ("The Five Forms of the Object (a),"), under which I am speaking today at the Initiative Toronto at the invitation of Ines Lara de Anderson, to whom I would like to express my sincere thanks for this invitation, is taken from one of the chapters of Jacques Lacan's Seminar on Anxiety.

Итак, сегодня я представлю эти пять форм этого совершенно особого объекта, который Лакан не нашёл иного способа обозначить, кроме как объект (a), — как раз для того, чтобы подчеркнуть его уникальность в истории психоанализа. / So, I am going to present these five forms of this very particular object that Lacan found no other way of calling than object (a), precisely to mark its uniqueness in the history of psychoanalysis.

Этот факт стоит отметить, чтобы подчеркнуть совершенно особый характер вклада Лакана в психоанализ — а именно, введение этого объекта, который он сам назвал своим «единственным изобретением». / This fact is worth noting in order to underline the highly singular nature of Lacan's contribution to psychoanalysis by proposing this object, which he said was “his only invention”.

Подчеркнём это выражение: «моё единственное изобретение» в психоанализе. / Let us underline this expression: "my only invention" in psychoanalysis.

Если Лакан читал бессознательное, следуя за Фрейдом, используя для этого структурную лингвистику, тропы метафоры и метонимии, а также категорию дискурса, — чтобы в итоге заявить, что «бессознательное — это дискурс Другого», / If Lacan read the unconscious as Freud has approached it through structural linguistics, metaphor and metonymy, and the category of discourse to state that "the unconscious is the discourse of the Other",

если Лакан вновь привнёс Топологию в психоанализ, чтобы получить возможность представлять в воображаемом концепты, которые иначе не находят репрезентации; / if Lacan again imported Topology into psychoanalysis to be able to represent in the imaginary concepts that otherwise find no representation;

если Лакан использовал древнюю и современную Логику и Математику для формализации — с помощью Аристотеля, Буля, Фреге, Гёделя, Хинтикки — понятий универсального и частного, Всего и исключения, отношения означающих цепей к полноте и неполноте, идей противоречивости и неразрешимости, — то все эти огромные вклады в психоаналитическую теорию, позволившие осуществить перепрочтение работы Фрейда, с его собственной точки зрения, всё ещё не являются изобретениями. / if Lacan made use of ancient and modern Logic and Mathematics to formalize with Aristotle, Boole, Frege, Gödel, Hinttika, the concepts of universal and particular, - of All and exception, the relationship of signifying chains to completeness and incompleteness, the notions of inconsistency and undecidability, all these enormous contributions to psychoanalytic theory that have enabled a renewed rereading of Freud’s work are not yet, in his own view, inventions.

Единственным вкладом, который он сам признавал, было введение объекта (a). / The only one he himself recognizes is that of having contributed the object (a).

Именно на этом изобретении Жака Лакана мы сегодня и сосредоточимся. / So today, we are going to focus specifically on this invention of Jacques Lacan.

В своём введении к семинару «Тревога» Жак-Ален Миллер подчёркивает тонкость операции Лакана, которому пришлось извлечь этот объект (a) из других объектов, уже присутствовавших в психоаналитической теории. / In his introduction to the seminar on Anxiety, Jacques-Alain Miller emphasizes the delicacy of Lacan's operation in having to extract this object (a) from the other objects already in existence in psychoanalytic theory.

Это означало, что, с одной стороны, существование этих объектов влечения облегчило ему задачу — изобрести объект (a) не ex-nihilo, не из ничего, а опираясь на них, но, с другой стороны, это также потребовало точной и деликатной операции по его извлечению — то есть, изобретению объекта (a) из этих самых объектов. / This determines that, on one hand, the existence of objects made it easier for him to invent the object (a) not ex-nihilo, not from nothing, but by relying on these drive objects, we might say, but also the precise and delicate operation of having had to extract the object (a), to invent it from these objects.

Эти объекты — те самые, которые теории объектных отношений выстроили на основе оральной, анальной и фаллической стадий, введённых, как известно, ещё Фрейдом, впоследствии тщательно теоретизированных Карлом Абрахамом и в дальнейшем развитых, главным образом, Мелани Кляйн, проходившей у него анализ. / These objects are the objects that the theories of the object relations have built up from the oral, anal, and phallic stages, stages which, as you know, were already introduced by Freud and above all theorized more carefully by Karl Abraham, before being taken up mainly by Melanie Klein, who was one of Abraham’s analysands).

Лакан добавит к этому перечню стадий и возникающих из них объектов два новых объекта влечения — объект-взгляд и объект-голос2, — которых, стоит отметить, в работе Фрейда в такой форме — как объектов влечения — не существовало. / Lacan would add the object gaze and the object voice to the list of stages and the objects that emerge from them, which, it should be noted, were not present in Freud’s work in this form, as drive objects.

Как указывает Жак-Ален Миллер, подлинным достижением (tour de force) Лакана в отношении этих объектов стала операция их деимажинаризации3 (примечание переводчика: операция выведения из сферы Воображаемого): / Jazques Lacan’s tour de force in relation to these objects was, as Jacque-Alain Miller points out, to de-imaginarize them:

В то время как эти постфрейдистские авторы моделировали объекты влечения на основе образа, то есть спекуляризованных4 (примечание переводчика: втянутых в логику зеркального отношения), воображаемых объектов, обретающих свою согласованность в регистре Воображаемого, — операция Лакана заключалась в том, чтобы лишить их этого воображаемого, репрезентируемого статуса и превратить в объекты реальные. / Whereas these post-Freudian authors had modeled these drive objects on the image, specularized objects, objects that find an imaginary consistency, Lacan's operation was to remove their imaginary, representable status and turn them into real objects.

Иными словами, это объекты, которые не могут быть репрезентированы и которые вводят пустоту в репрезентацию. / In other words, objects that cannot be represented and that introduce a void into representation.

Объект (a) не похож ни на какой другой, поскольку он нацелен на то, чтобы разрушить образ, и если обратиться к семинару X «Тревога», где Лакан тщательно вводит и разрабатывает каждый из этих объектов (a), то можно увидеть, что по мере того, как Лакан выстраивает этот объект, спекулярное измерение, на котором держится стадия зеркала, рушится, уступая место объекту, который, по сути, прикрывает пустоту. / The object (a) is unlike any other because it aims to break down the image, and if you read Seminar X on Anxiety, where Lacan carefully introduces and develops each of these objects (a), you will read that as Lacan constructs this object (a), the specular dimension that supports the mirror stage breaks down to give rise to this object which in fact covers that covers a void.

В самом деле, можно сказать, что сама необходимость прибегать к Воображаемому, чтобы попытаться репрезентировать объект (a), отражает трудность — невозможность найти всеобъемлющую репрезентацию, которая охватила бы его. / Precisely, we could say that the fact of having recourse to the imaginary to try to represent the object (a) reflects the difficulty of not being able to find a representation that envelops it.

Объект (a) трудно ухватить посредством Воображаемого, и если обратиться к предшественникам семинара «Тревога» — то есть к предшественникам самого объекта (a), — то можно увидеть, что он уже начинает появляться, начиная с семинара VI, «Желание и его интерпретация», в Графе желания, в особой форме, а именно в его воображаемой форме, которую Лакан записывает матемой ‘i(a)’. / The object (a) is difficult to grasp through the imaginary, and if you go back to the antecedents of the Seminar on Anxiety, the antecedents of the object (a) because it’s already starting to appear from Seminar VI on Desire and Its Interpretation, in the graph of desire, in a particular form, in it’s imaginary form precisely, which Lacan writes with the matheme ‘i(a)’.

Но эта матема двусмысленна, поскольку она также может быть расположена на первой стадии графа желания — в качестве подобия (прим. пер: semblable - произносится санбля?бль) субъекта, то есть его образа, — как на стадии того, что станет объектом влечения. / But this matheme is equivocal because it can also be situated in the first stage of the graph of desire, as the subject’s semblable, his image precisely, as in the stage of what will be the object of the drive.

Лакан говорит о нём в этой форме, более того, когда вводит его в своём семинаре 6 в трёх различных видах, мы найходим это в Главе, которая была озаглавлена Жаком-Аленом Миллером, «Форма разреза» — это Глава 21, в форме прегенитального объекта; в форме фаллического объекта (как второй вид); и под заголовком, отсылающим к «голосу в бреде», как говорит Лакан, но это всегда парциальный объект, который остаётся воображаемым, который накладывается на парциальный объект влечения, что уже могло бы придать ему реальный статус, и в то же время соотносится с подобием (semblable) на «стадии зеркала». / Lacan speaks of it in this form, moreover, when he introduces it in his Seminar 6 under three different forms, you find that in the Chapter that was named by Jacques-Alain Miller “In the Form of the Cut”, that’s Chapter 21, in the form of the pregenital object, in the second form of the phallic object, and under the delusion evoking the “the voice in delusions”, as Lacan states, but it is always a partial object that is still imagined, that is superimposed on the partial object of the drive, which could already give it a real status, and at the same time with the semblable at the “mirror stage”.

Итак, статус объекта (a) в семинаре 6 всё ещё находится между Воображаемым и Реальным, и по мере развития теории Лакана этот объект обретёт более точный статус в семинаре «Тревога» в форме строго реального объекта — невообразимого и несимволизируемого. / So, the status of the object (a) in Seminar 6 is still between the imaginary and the real, and as Lacan advances in his theorization, this object will find a more precise status in the Seminar on Anxiety in the form of a strictly real object, neither imaginable nor symbolizable.

Прежде чем начать уточнять природу объекта (a), в частности на основе переходного объекта Дональда Винникотта, позвольте мне указать на одно обстоятельство, которое мы находим в семинаре «Тревога» и которое, как мне кажется, позволяет различить объективность и объектность (objectalité) в этом семинаре. / Before beginning to specify the nature of the object (a), in particular on the basis of Donald Winnicott's transitional object, allow me to point out a fact that we find in the Seminar on Anxiety, that seems to me to differentiate objectivity from objectality in this Seminar.

Объективность составляет фундаментальную характеристику современной науки с её коррелятом в виде поиска чистого разума, который выражается в логическом формализме, предполагающем возможность эмпирической и формальной проверки постулатов знания, а также их опровержимость. / Objectivity constitutes the fundamental character of Modern Science, with the correlate of the search for pure reason, which translates into a logical formalism that implies the possibility of empirical and formal verification of the postulates of knowledge, and of its refutability.

Следует отметить, что в настоящее время это требование формальной строгости, присущее физическим и математическим наукам, которые сформировали форму знания в современной науке, сместилось в сторону формы, более тесно связанной с образом, с тем, что мы можем наблюдать непосредственно благодаря технологиям — как в масштабах Вселенной, так и в самых микроскопических уголках тела: от бесконечно удалённого до бесконечно малого. / It should be pointed out that today this demand for formal rigour, present in the physical and mathematical sciences that have structured the form of knowledge in Modern Science, has drifted towards a form that is more closely linked to the image, to what we can observe directly thanks to technology, both in the universe and in the most microscopic corners of the body: from the infinitely distant to the infinitely microscopic.

Следовательно, именно образ демонстрирует объективность. / It is therefore the image that demonstrates objectivity.

Объектность (objectalité), о которой идёт речь в психоанализе, — это то, что возникает в результате сущностного отделения5 некоей части собственного тела, своего рода некоего «аппендикса» (прим. пер: придатка или отростка), который и становится объектом (а) — символом фундаментального отношения. / The objectality in question in psychoanalysis is that implied by the essential separation of a certain part of one's own body, a certain appendage, which then becomes this object (a), the symbol of a fundamental relationship.

Эта объектность (objectalité) является коррелятом фундаментального разрыва с частью собственного тела — утраченной и невосполнимой. / The objectality at stake is the correlate of a fundamental break with one’s own body part, which is lost and can never be recovered.

Объект, который утрачен на разных уровнях и который станет опорой — подлинным субстратом (прим. пер.: первооснова) — всякой причинности (функции причины). / An object that is lost at different levels and that will be the support, the authentic substratum of every function of the cause.

Эта часть нас самих парциальна и по сути телесна — это наше собственное тело, указывающее на то, что мы фундаментально являемся объектом желания для других и для себя самих, телом (прим. пер.: “a body” как общая категория, сущностное свойство). / This part of ourselves is partial and it is essentially body, our own body, indicating that we are an object of desire for others and for ourselves fundamentally, a body.

Здесь возникает различие с переходным объектом Дональда Винникотта, хотя Лакан отдаёт ему должное как объекту, вдохновившему его на создание этого объекта (a). / This is where the difference from Donald Winnicott's transitional object comes in, although Lacan pays homage to Winnicott as the object from which he drew inspiration for this object (a).

Для Винникотта, как вам, несомненно, известно, объект конституируется в пространстве между ребёнком и матерью — переходном пространстве, созданном из фрустрации объектом, который мог бы удовлетворить требование ребёнка. / For Winnicott, as you certainly know, the object is constituted in a space between the child and the mother, a transitional space constructed from the frustration of an object that could have satisfied the child's demand.

Для Винникотта грудь — это первый такой объект, однако это именно материнская грудь, обладателем которой субъект на определённом этапе своего становления считает себя, — и чьё отсутствие (фрустрация) пробуждает в субъекте осознание того факта, что этот объект ему не принадлежит. / Winnicott situates the breast at the level of this first object, but the maternal breast insofar as the subject believes he possesses it at a given moment in his constitution as a subject, and whose absence, the frustration, awakens him to the fact that this object does not belong to him.

С этого момента субъект начинает желать этот объект, и именно в рамках этого желания он сконструирует несуществующий объект, расположенный в этом пространстве между ним и матерью, между ним и утраченной грудью. / From this point onwards, the subject begins to desire this object, and it is within the framework of this desire that he will construct an object that does not exist, and which is situated in this space between him and the mother, between him and the lost breast.

Винникотт настаивает на том, чтобы указать: этот объект — новый, это действительно конструкт субъекта, созданный им для того, чтобы сотворить этот объект, объект, производный от того объекта, которым субъект полагал себя обладавшим как частью самого себя и чью утрату ему приходится принять — ведь этот объект фрустрирует его и не всегда доступен. / Winnicott insists on pointing out that this object is new, that it is really a construction of the subject to create this object, an object derived from the object that the subject believes he had as part of himself and that he must accept losing because this object frustrates him and is not always there.

Как вы видите, здесь есть близкое сходство с объектом (а) у Лакана в том, что касается веры в обладание этим объектом, от которого отделяются как от части собственного тела. / As you can see, there is a close similarity here with Lacan’s object (a) in the belief that one has possessed this object from which one detaches oneself as if from a part of one’s own body.

Однако Винникотт, в своей кляйнианской преемственности, подчёркивает тот факт, что это переходное пространство — это область, которая создаётся между ребёнком и матерью, а не как часть, от которой субъект должен отделиться, чтобы конституироваться как желающий. / But Winnicott, in his Kleinian filiation, emphasizes the fact this transitional space is an area that is created between the child and the mother, and not as a part from which the subject has to separate in order to constitute himself as desiring.

Лакан же, напротив, акцентирует именно это измерение отделения. / Lacan emphasizes this dimension.

Как вам известно — простите, я слегка форсирую экспозицию — переходный объект не является объектом-фетишем: это не объект, которым субъект достраивает себя, чтобы вновь обрести утраченное единство своего тела. / As you know - excuse me, but I’m going a bit fast with the exposition - the transitional object is not a fetish object: it is not an object that the subject completes in order to regain a lost unity of his body.

Переходное пространство — это изобретение, новое поле, которое субъект даёт себе и которое позволяет ему, например, играть, воссоздавая в этом пространстве целую серию объектов, которые встают между ним и Другим. / The transitional space is an invention, a new field that the subject gives himself and that allows him, for example, to play by recreating in this space a whole series of objects that come to stand between him and the Other.

Это игра свободная, спонтанная, не регламентированная: игра подлинно творческая. / This is free, spontaneous play, not regulated play: truly creative play.

Более традиционно, именно художественное творчество Винникотт помещает в это переходное пространство, как производное от этой свободной и спонтанной детской игры. / More traditionally, it is artistic creation itself that Winnicott situates in this transitional space, as a derivative of this free and spontaneous infantile play.

Лакан, вне всякого сомнения, воспринял бы эту же ориентацию в отношении творчества художника, каково бы оно ни было, помещённого именно в это переходное пространство. / Lacan would clearly take up this same orientation in relation to the artist’s creation, whatever it may be, situated precisely in this transitional space.

Чтобы разместить пять форм этого объекта, от которого субъект отделяется — в семинаре «Тревога» Лакан говорит также о сепарции (прим. пер.: separtition — от separation + partition) вместо сепарации, что является очень удачным термином, поскольку указывает на то, что в этом отделении от Другого происходит разделение/партиция самого себя, — давайте сначала оттолкнёмся от схемы отчуждение-сепарация, которую Лакан начинает конструировать в этом семинаре и которая обретёт завершённую форму в следующем семинаре, «Четыре основные понятия психоанализа». / To situate the five forms of this object from which the subject separates - in the Seminar on Anxiety Lacan also speaks of separtition instead of separation, which is a very nice term because it indicates that there is a partition of oneself that takes place in this separation from the Other - let us first start from the alienation-separation schema that Lacan begins to construct in this Seminar and which will find a completed form in the following Seminar, The Four Fundamental Concepts of Psychoanalysis.

Как указывает Лакан в главе 21 о «Кране Пиаже», эти пять форм объекта — это пять форм конституирования объекта (а) в отношении субъекта к Другому. / As Lacan indicates in Chapter 21 on “Piaget’s tap”, these five forms of the object are five forms of the constitution of the object (a) in the relation of the subject to the Other.

1) Оральный объект

Во-первых, мы имеем первую операцию: / Firstly, we have the first operation:

Схема со стр. 291 английского издания / Schema from page 291 in the English edition

Здесь мы видим, что объект расположен на пересечении отчуждающего отношения к Другому, поля Другого, в которое субъект не может не вступить. / Here we see that the object is situated at the intersection of the alienating relation to the Other, the field of the Other into which the subject cannot fail to enter.

Лакан оспаривает теорию «травмы рождения» Теодора Райха, для которого фундаментальной травмой является сепарация от материнского Другого в момент физического отделения при рождении. / Lacan challenges Theodor Reik’s theory of the ‘birth trauma’, for whom the fundamental trauma is the separation from the maternal Other at the moment of the physical separation of birth.

Для Лакана субъект уже биологически отделен от тела Другого плацентой: он детально разрабатывает эту тему в своём Семинаре «Тревога», чтобы прояснить этот пункт. / For Lacan, the subject is already biologically separated from the body of the Other by the placenta: he makes a whole development of this in his Seminar on Anxiety to make the point.

Значимым является то отчуждающее отношение к Другому, которое ставит Другого в позицию необходимости удовлетворять потребности субъекта, пищу в частности, и которое делает этот объект пищи первым объектом требования к Другому и позволяет придать форму оральному объекту. / The alienating relation to the Other that counts is that which places the Other in the position of having to satisfy the subject’s needs, food in particular, and which makes this object of food the first object of the demand on the Other and makes it possible to give form to the oral object.

То, что Другой может дать этот объект, который сверх своего статуса объекта биологического насыщения становится затем объектом требования для субъекта, помещает на оральном уровне объект биологической потребности как объект, требуемый от Другого. / That the Other can give this object, which beyond its status as an object of biological nourishment, then becomes an object of demand for the subject, situates at the oral level the object of biological need as an object demanded of the Other.

Из этого требования к Другому, которое предоставляет матрицу для отношения к объекту (а) как к оральному объекту, Другой предстаёт здесь как Непостоянный Другой требования (прим. пер: l'Autre capricieux de la demande), как называет его Лакан, как тот, кто может дать или не дать этот объект. / From this demand to the Other, which provides the matrix for the relationship to the object (a) as an oral object, the Other appears here as the capricious Other of the demand, as Lacan calls it, as the one who can give or not give this object.

Таким образом, этот оральный объект становится Даром со стороны Другого, знаком любви и признания со стороны Другого, поскольку он удовлетворяет требование любви субъекта. / This oral object thus becomes a Gift from the Other, a sign of love and recognition from the Other insofar as it satisfies the subject’s demand for love.

Лакан подробно разбирает в этом семинаре понятие груди (mamelle), чтобы точно разместить её в качестве первичного объекта требования — не пищи, как у всех млекопитающих, но как объекта требования субъекта. / Lacan makes a whole development in this seminar around the breast (mamelle), to situate it precisely as the primary object of demand, not for food as in all mammals, but as the object of the subject’s demand.

Грудь важна здесь постольку, поскольку производится разрез, чтобы отделить ее от собственного тела младенца. / The breast is important here insofar as a cut is made to separate it from the infant’s own body.

Сосание вхолостую — это также первая активность, которая позволяет субъекту попытаться восстановить этот объект, от которого он уже отделён: Фрейд уже писал об этом в «Трёх очерках по теории сексуальности», ссылаясь на работу венгерского педиатра Линднера о сосании. / Sucking in a vacuum is also the first activity that enables the subject to try to recover this object from which he is already separated: Freud has already spoken of this, in the Three essays on the Theory of Sexuality, referring to the work of the Hungarian paediatrician Lindner on sucking.

Для Фрейда сосание младенца впустую, после того как потребность в пище удовлетворена, является признаком того, что влечение приводится в действие у юного субъекта. / For Freud, the sucking of an infant into the void, once the need for food has been satisfied, is a sign that the drive is at work for the young subject.

Следует помнить, что Фрейд писал, что субъект даже галлюцинирует первый объект, от которого он отделился, и что Фрейд назвал «галлюцинаторным переживанием удовлетворения» опыт обретения, пусть даже в галлюцинаторной форме, первого объекта, от которого произошло отделение. / It should be remembered that Freud wrote that the subject even hallucinates the first object from which he has separated, and that Freud called the “hallucinatory experience of satisfaction” the experience of recovering, even in hallucinatory form, the first object from which one has been separated.

Таким образом, оральный объект становится первым объектом, от которого происходит сепарация. / The oral object thus becomes the first object from which one separates.

1) Анальный объект

На втором уровне отношения к Другому мы имеем конституирование требования Другого в анальном контуре. / At the second level of the relation to the Other, we have the constitution of the Other’s demand in the anal circuit.

Анальность — это первый контур, через который субъект уступает объект Другому; если на оральной стадии речь шла о том, что сам Другой Требования уступает объект субъекту, объект орального требования, объект, требуемый от Другого, то на анальной стадии речь будет скорее об объекте, который субъект даёт Другому, уступает Другому, устанавливая тем самым требование Другого. / Anality is the first circuit through which the subject cedes an object to the Other; if in the oral stage it was a question of the Other of the demand itself ceding an object to the subject, the object of the oral demand, the object demanded of the Other, in the anal stage it will be a question rather of the object that the subject gives to the Other, cedes to the Other, thereby establishing the demand of the Other.

Мы ясно видим это в симптомах упорного запора у младенцев, когда матери тревожатся и просят маленького субъекта уступить этот объект, который становится тогда даром субъекта Другому, который оказывается в роли того, кто требует. / We can see this clearly in the symptoms of precise constipation in infants, where the mothers become anxious and ask the little subject to give up this object, which then becomes a gift from the subject to the Other, who is now situated in the demand.

Именно здесь мы можем разместить черту удерживания у обсессивных субъектов, где измерение требования гипертрофированно. / This is where we can situate the retention trait of obsessional subjects, where the dimension of demand is exacerbated.

Обсессив — это субъект, который вызывает требование со стороны других, со стороны Другого, поскольку он не уступает этот объект, который становится объектом, требуемым его окружением. / The obsessional is a subject who arouses demand from others, from the Other, insofar as he does not give up this object, which becomes an object demanded by those around him.

Он даёт много вещей своей жене — этот сценарий, например, стал классическим, почти общим местом, — но никогда — свою кастрацию, никогда — тот фундаментальный объект, который и становится тем самым объектом требования. / He gives many things to his wife, for example, the figure has become classic, almost a commonplace, but never his castration, never the fundamental object which then becomes an object of demand.

Здесь логика Дара выворачивается наизнанку, и именно субъект в своей облятивности6 (прим. пер. жертвенной самоотдаче) окажется тем, кто через уступку этого объекта признает или даст знаки своей любви Другому. / The logic of the Gift is reversed here, and it is the subject who, in his or her oblativity6, will be the one who, through the cession of this object, acknowledges or gives signs of his or her love to the Other.

2) Фаллос

На третьем уровне отношения к Другому у нас находится фаллос. / At the third level of the relation to the Other we have phallus.

Это тот странный пятый объект, который Лакан здесь помещает и который впоследствии будет утерян, так что у Лакана останется только четыре формы объекта (a). / This is the strange fifth object that Lacan situates here and which will be lost in the sequel, keeping Lacan to only four forms of object (a).

Фаллос особым образом устанавливает нехватку объекта, потому что это объект, которого мы ожидаем увидеть у Другого, согласно знаменитой фрейдовской фаллической предпосылке, с которой теперь все знакомы. / The phallus establishes the lack of an object in a particular way, because it is the object we expect to see in the other, according to Freud’s famous phallic premise, with which everyone is now familiar.

Фаллос как означающее желания, но здесь речь скорее о воображаемом фаллосе, -φ (минус фи), потому что это фаллос, который может быть, а может и не быть усмотрен (в воображаемом плане) на теле Другого. / The phallus as the signifier of desire, but here it’s more a question of the imaginary phallus, -φ (minus phi), because it’s the phallus that may or may not be observed on the body of the Other.

Этот объект, который не образует ряда с теми объектами, от которых мы отрываемся в ходе нашей конституции как субъектов (и от которых, в частности, могли бы быть отделены мужчины) — это особый объект, и именно он делает возможным обретение сексуального различия — я намеренно не добавляю здесь «анатомического», потому что Фрейд чётко подчёркивает: данное сексуальное различие существует лишь благодаря символической предпосылке, которая его учреждает. / This object, which does not form a series with the objects from which we detach ourselves in our constitution as subject, from which we could be separated in the case of men, is a particular object because it makes it possible to find sexual difference - I’m not adding ‘anatomical’ here because Freud clearly emphasises the fact that this sexual difference exists because a symbolic premise makes it exist.

Таким образом, вы видите, что эта третья форма объекта является скорее символической, а не реальной, как другие, и потому заслуживает особого места в своей концептуализации. / So, you can see that this third form of the object is rather symbolic and not real like the others, and therefore deserves a special place in its conceptualization.

Вот почему Лакан отделит фаллическое, выведет фаллос из ряда других объектов — потому что на самом деле, как вы знаете, фаллос вводит самого Другого (как символическую инстанцию). / That’s why Lacan will split phallic, will take phallus apart of the series of the other objects, because actually, as you know, phallus introduces the symbolic Other itself.

3) Объект-взгляд

Затем у нас имеется скопическое поле (регистр)/поле взгляда, которое, собственно, и является полем фантазма (fantasy), — говорит Лакан в семинаре «Тревога»; скопический объект — объект-взгляд — это тот объект, который лучше всех прочих маскирует кастрацию. / Then we have the scopic stage, which is properly that of fantasy, says Lacan in the Seminar on Anxiety, a scopic object gaze as an object that masks castration better than all the other objects.

Здесь Лакан локализует желание в Другом, а уже не его требование, и говорит о том, что он называет «властью Другого». / Here, Lacan situates desire in the Other and no longer already its demand, and he speaks of what he calls ‘the power of the Other’.

Нам известны все феномены, связанные с силой взгляда, в таких явлениях, как «дурной глаз». / We know all the phenomena linked to the power of the gaze in phenomena such as the ‘evil eye’.

Именно на уровне объекта-взгляда имажинаризация, о которой мы говорили в начале этой беседы, становится наиболее эффективной, поскольку объект-взгляд, пожалуй, труднее всего определить как таковой. / It is at the level of the object gaze that the imaginarization we mentioned at the start of this conversation becomes most effective, because the object gaze is perhaps the most difficult of all to define as such.

В Семинаре XI «Четыре фундаментальных понятия психоанализа» мы читаем, как Лакан, опираясь на все захватывающие разработки Мориса Мерло-Понти в «Видимом и невидимом» и в «Око и дух» — двух его последних работах, — отрывает взгляд от его воображаемой оболочки, благодаря которой он предстаёт как феномен, чтобы превратить его в более ускользающий объект-взгляд. / In Seminar XI on The Four Fundamental Concepts of Psychoanalysis, we read how Lacan draws on all the fascinating developments of Maurice Merleau-Ponty in The Visible and the Invisible and in Eye and Mind, his two last works, to detach the gaze from the imaginary envelope through which it presents itself as a phenomenon and to make it a more elusive object gaze.

Для этого Лакан вспоминает опыт своей молодости в Бретани, когда его приютили люди очень простые и более скромные, чем он, молодой городской интеллигент, — люди моря, которые брали его с собой разделить их рыбацкие занятия. / To this end, Lacan evokes the experience of his youth in Brittany, when he was taken in by people who were very simple and more modest than he was, a young urban intellectual, people of the sea, who took him along to share their fishing activities.

Однажды, когда они отправились на поиски того, что должно было питать рыбную промышленность, они наткнулись на маленькую банку из-под сардин, упавшую в море; она плавала, отражая свой блеск под действием света: «Ты видишь ту банку? Видишь? Ну, она тебя не видит!» — вот что говорит Малыш Жан юному Лакану. / One day, as they set out to find what would nourish the fishing industry, they came across a small sardine can that had fallen into the sea and was floating, reflecting its brilliance through the effect of light: “Do you see that can? Do you see it? Well, it doesn’t see you!” that’s what Petit-Jean tells to the young Lacan.

Заслуга этого случая в том, что это раздражает молодого Лакана: он внезапно чувствует себя пятном на картине, лишним в этой обстановке простых рыбаков, и притом оказывается точно обозначенным Малышом Жаном, матросом. / This has the merit of annoying the young Lacan, who suddenly feels he has become a blot on the picture, the one who is too much in this setting of small sailor workers, and who finds himself pinpointed by Petit-Jean, the sailor.

Сам факт быть увиденным Другим именно там, где некому это делать, обнажает этот объект-взгляд самым неожиданным образом: один молодой анализанд недавно рассказывал мне, как, оказавшись в одиночестве посреди моря и почувствовав позыв к мочеиспусканию, он принялся за это дело. В самый момент, когда он делал это в полном спокойствии, его охватила тревога от мысли, что за ним, возможно, наблюдают с соседней лодки, что и вызвало тревогу (прим. пер.: особый вид тревоги, angoisse, произносится по-французски так: [??.?was] ангуа?з (ударение на последний слог)., тревога-ужас, тревога-тоска, эссенциальная тревога). / The fact of being seen by the Other precisely where there is no one to do so brings out this object gaze in the most unexpected way: a young analysand recently told me how, finding himself alone in the middle of the sea and having the urge to urinate, he took pains to do so, and at the very moment when he was doing so in complete tranquility, the anxiety that someone might be watching him from a nearby boat assailed him, provoking anguish / anxiety.

Итак, речь идет об объекте, который обретает форму там, где его не ждут: давайте проведем различие на этом уровне между «объектом-взглядом» как объектом, совершающим возвращение после того, как был отделён от самого тела, от самого взгляда, — сегодня более или менее ставшим повсеместным феноменом в нашей цивилизации. / So, it’s a question of an object that takes shape where it’s not expected: let’s differentiate at this level between the ‘object gaze’ as this object that makes a comeback from having been detached from the body itself, from the gaze itself, today more or less everywhere in our civilization.

Нужно ли упоминать дроны, спутники и автономные модули, отправляемые на Марс, чтобы смотреть вместо нас, чтобы дистанцироваться от возможности оказаться увиденным? / Do we need to mention drones, satellites and pods sent to Mars to look in our place, to distance ourselves from the possibility of being looked at?

Во времена Лакана он говорил о сателлизации7 объекта-взгляда, но сегодня, я думаю, мы зашли в этом процессе сателлизации гораздо дальше. / At the times of Lacan, Lacan used to talk about the satellization of the object gaze, but nowadays I think we have gone much further in satellization of the object gaze.

В своей книге «Абсолютный глаз» наш друг Жерар Важман изучал программное обеспечение наблюдения, установленное на улицах и в подземных станциях Лондона, например, для предотвращения терактов, с эффектом признания, сделанного мэром Лондона в 2010-х годах, что оно действует лишь как сдерживающий фактор и почти ничего по-настоящему не наблюдает. / In his book L’œil absolu (The Absolute Eye), our friend Gerard Wajcman studied the surveillance software installed in the streets and underground stations of London, for example, to prevent terrorist attacks, with the effect of the confession made by the Mayor of London in the 2010s that it only acts as a deterrent and that it fails to really observe almost anything at all.

Скорее, в самом факте быть застигнутым врасплох в качестве объекта этого взгляда может возникнуть тревога, потому что это подразумевает возвращение этого объекта, отделённого от тела, во взгляде. / It is rather in the fact of being surprised as the object of this gaze that anxiety can arise, because it implies the return of this object detached from the body in the gaze.

Жан-поль Сартр, например, мастерски разработал эту тему в «Бытии и ничто» — в тех пассажах, где он описывает вуайериста, подсматривающего в замочную скважину за какой-то сценой; и когда дверь открывается, он застигнут врасплох в своём jouissance (прим. пер.: и стыде?) и отброшен к своему собственному бытию. / Jean-Paul Sartre, for example, has in a master way developed this in Being and Nothingness in these passages where he describes a voyeur peering through the keyhole of the door at some scene, and when the door opens he is surprised in his jouissance, and he is sent back to his being himself.

Возможность того, что камеры наших компьютеров могут шпионить за нами неожиданно и без нашего ведома — одна из таких вызывающих тревогу ситуаций в наши дни. / The possibility that our computer cameras could spy on us unexpectedly and without our knowledge is one such anxiety-inducing situation nowadays.

Замечательная сцена из «Особого мнения», где Том Круз пытается попасть в штаб полиции, пока его старые глаза, заключённые в сумке, проходят биометрическое распознавание, служит почти идеальной иллюстрацией этого возвращения взгляда как объекта, отделённого от тела. / The wonderful scene of Tom Cruise in ‘Minority Report’ trying to enter the police headquarters with his old eyes locked in a bag for biometric recognition is almost paradigmatic of this return of the gaze as an object detached from the body.

В своём cеминаре Лакан ссылается на белые глазные яблоки слепых как на объект тревоги (angoisse); сегодня же мы, пожалуй, скорее могли бы привести в пример татуированные чёрные зрачки тех, кто отваживается на эту особую авантюру. / In his Seminar, Lacan refers to the white orbs of blind people’s eyes as an object of anxiety: today we could rather evoke the tattooed black orbs of the eyes of those who embark on this particular adventure.

Татуированные глаза, которые могут теперь провоцировать в нас тоску (angoisse) или тревогу как раз потому, что взгляд каким-то образом исчезает в этой татуировке. / The tattooed eyes which may provoke now anguish or anxiety in us exactly because gaze disappears in this tattoo in some way.

В своём семинаре XI (прим. пер.: «Четыре основные понятия психоанализа») Лакан говорит о почти сомкнутых веках Будды, чтобы показать, как в этом древнем изображении взгляд проявляется — и тем самым образ, репрезентация взгляда, сохраняется — именно в этих полуприкрытых глазах. / The almost closed eyelids of Buddha, Lacan talks about this in Seminar XI, to show how in this ancient representation of Buddha the gaze appears in these slightly closed eyes of Buddha, and that keeps an image, a representation of gaze precisely in these almost closed eyelids of Buddha.

Мы могли бы также поговорить о вуайеризме и эксгибиционизме — именно эти феномены, описанные Фрейдом в его работе «Влечения и их судьбы», задали подход к объекту-взгляду. / We could talk also about voyeurism and exhibitionism, what Freud had written about, that’s the way Freud had approached the object-gaze, in his text about drive and it’s destinies.

Мы можем спросить: во что превращается объект-взгляд в эпоху господства императива наслаждения/принуждения к наслаждению (push-to-jouissance), которая является нынешним режимом jouissance в нашей цивилизации? / We can ask what the gaze-object becomes at the age of push of jouissance, which is the actual current regime of jouissance in our civilization?

Какова тревога, связанная с обнаружением взгляда вне той сцены, где ему положено быть? / What anxiety is linked to the finding of the gaze outside the scene where it is supposed to be?

С чем именно играет субъект-эксгибиционист, выставляя себя напоказ, чтобы произвести эффект неожиданности на другого и последующий эффект тревоги — этот эффект радикального раскола у другого, переживаемого как тревога? / What precisely the exhibitionist subject plays with to exhibit himself in order to produce a surprise effect on the other and the subsequent anxiety effect with the extreme division effect on the other as anxiety?

Во что превращается взгляд как объект, когда сегодня он, кажется, повсюду? / What does the gaze become as an object seems to be where nowadays gaze seems to be all over the place?

Сохраняет ли эта перверзная сборка (montage pervers) статус механизма, порождающего эффекты тревоги в наше время, когда обсценность (прим.пер: нарушение табу, радикальная трансгрессия, связанная с jouissance и реальным), кажется, отступает? Does this perversion montage or assembly still stand as one that produces anxiety effects of our times where obscenity seems to deem?

Напомним здесь, что говорил блистательный Ролан Барт в своей замечательной книге «Фрагменты речи влюблённого» («Fragments d'un discours amoureux») об обсценности. / Let’s remind here what the fabulous Roland Barthes used to state at his wonderful book «Fragments of a Love Speech» («Fragments d'un discours amoureux») concerning obscenity.

Барт утверждал, что в эпоху, когда эротизм8, кажется, распространился повсюду, обсценным становится любовь, а не эротизм, или, если выразить это в современных терминах: в условиях, когда порнография повсюду, именно любовь становится обсценностью, и идея Ролана Барта, высказанная им в 1977 году, когда он написал эту книгу, заключалась в том, что любовь становится обсценностью в эпоху, когда можно показывать всё. / Barthes used to state, that at age where erotism seems to spread everywhere what appears as being obscene is love, not erotism, or to put it in current terms where pornography seems to be all over the place what becomes obscenity, and the idea of Roland Barthes was that love becomes obscene at an age where everything can be shown, he used to state that in 1977 when he wrote that book.

Мы можем вообразить и, если хотите, обсудить, во что это превращается в нашу эпоху, когда, как мне кажется, порнография стала всеобщим эксгибиционизмом и присутствием объекта-взгляда. / We can imagine and we can discuss if you want, what that becomes at our age where, I think, precisely pornography has become a general exhibitionism and a presence of the object gaze.

1) Объект-голос

Наконец, голос — уровни Сверх-Я, которые Лакан в семинаре X отождествляет именно с голосом, упоминая шофар (ритуальный рог) как проявление ревущего гласа Божьего, — возвращает нам этот одинокий (l'une-toute-seule, one-all-alone) объект, от которого мы не можем защититься, ибо уши — из всех отверстий тела — единственные, что невозможно заткнуть. / Finally, the voice, the levels of the superego, which in Seminar 10 Lacan equates with the voice, evoking the shofar as the manifestation of the roaring voice of God, restores this object, the one-all-alone against which we cannot close ourselves because the ears are, of all the orifices of the body, the only ones that cannot be closed.

Именно по этой причине мы не можем не слышать определённых вещей: вспомним здесь «увиденное и услышанное», которые придают консистенцию (символическую плотность) фрейдовской травме. / It is simply for this reason that we cannot prevent ourselves from hearing certain things: let us recall here the ‘things seen and heard’ that give consistency to the Freudian trauma.

Немой голос, голос, которого недостаёт, звук, которого нет там, где мы его ожидаем, — всё это позволяет придать субстанцию этому объекту-голосу. / The voiceless voice, the voice that is missing, the sound that is not where we expect it to be, make it possible to give substance to this voice object.

Именно разрыв, происходящий с объектом-голосом, и придаёт ему консистенцию. / It is the break that occurs with the object voice that gives it consistency.

В семинаре X Лакан говорит о голосе, записанном и хранящемся на дисках, которые мы возвращаем в библиотеку. / In Seminar 10, Lacan evokes the voice recorded and stored on discs that we return to a library.

Сегодня же мы можем указать на регистрацию нашего голоса на интернет-сайтах, куда нас приглашают его записать, — ведь теперь существуют искусственные интеллекты, способные изменить то, что мы говорим в онлайн-записях, и отфотошопить наше изображение, чтобы совместить движения наших губ с новым текстом и заставить нас сказать то, что не имеет ничего общего с нашими словами. / Today we can evoke the register of our voice on Internet sites where we are invited to record our voice, because there are now artificial intelligences that can change what we say on online recordings, and photoshop our image to match our mouth gestures with a new text to make us say things that have nothing to do with what we say.

Таким образом, существует банк голосов — архив записей наших голосов, чтобы их можно было распознать цифровым способом и доказать, что мы не говорили того, что некая запись пытается нам приписать. / So, there’s the voice bank, a bank of recordings of our voices so that they can be recognized digitally and prove that we didn’t say what a recording is trying to make us say.

2) Трансплантация органов

Существует и другое измерение объекта (a), которое Лакан здесь упоминает как объект, отделяемый от тела, — это расширяющееся поле трансплантации органов. В 1963 году он задавался вопросом: как далеко это может зайти? / There is another dimension of the object (a) that Lacan evokes here as an object detachable from the body; it is the extensible field of organ transplants, of which he asked himself in 1963 how far it could go?

Иными словами, насколько далеко это может зайти в том, чтобы не создать — а ведь он неизбежно создаётся — чудовищный мировой, зачастую чёрный, рынок торговли органами, который именно и развился в параллель с этой медицинской возможностью. / In other words, how far could it go in the sense of not creating an enormous world market - often a black market - in organ trafficking, which is strictly what has developed in parallel with this medical possibility.

Я думаю здесь об одном весьма тонком описании философа Жан-Люка Нанси (скончавшегося два года назад), который в своей работе "L’Intrus" ("Незваный гость") рассказывает и теоретизирует опыт сердца, объектом которого он оказался незадолго до написания этого текста. / I’m thinking here of the very fine account by Jean-Luc Nancy, a philosopher who died two years ago, who in L’Intrus (available in English translation as “Intruder”) recounts and theorizes the experience of the heart to which he was the object some time before he wrote this account.

Он разрабатывает сингулярную топологию, которую мы могли бы назвать экстимностью (extimité)9 — топологию, в которой он оказался «открыт-закрыт» для нового сердца, чью идентичность не знал: не зная больше, сколько ему лет — возраста своего тела или своего сердца; было ли это теперь сердце женщины, со всеми вытекающими из этого фантазмами? / He develops the singular topology that we might call extimacy, through which he found himself ‘open-closed’ with a new heart whose identity he did not know: not knowing how old he was any more, the age of his body or of his heart, was it a woman’s heart that he now had, with all the fantasies that might entail?

Он также объясняет, как в его теле пробудились дремавшие вирусы, когда защитные силы организма были ослаблены, чтобы принять орган и не отторгнуть его, — вирусы, которые пришлось лечить ещё до трансплантации. / He also explains how the viruses lurking in his body were reawakened when the body’s defenses were lowered so that the organ could be accepted and not rejected, viruses that had to be treated before the transplant.

Таким образом, он показывает, в какой степени его тело стало для него чужим, в чувстве Жуткого (Unheimlichkeit), которое сделало его тело другим для него самого. / So, he points out the extent to which his body had become foreign to him, in a feeling of Unheimlichkeit (Uncanniness) that made his body other to him.

Тело, которым, как нам кажется, мы являемся и которое, как указывает Лакан, мы имеем, но которым мы не являемся./ The body that we think we are and that Lacan points out we have, but that we are not.

Так возникает топология внешнего, становящегося внутренним, и внутреннего (самого тела), становящегося чужим, — топология с разрывом, открытым для переживания своего тела как другого (инаковости тела). / A topology of the exterior that becomes internal and of the internal, the body, that becomes foreign, thus takes shape, with an opening towards bodily otherness that will not close.

Таковы миражи новых перспектив, открываемых захватом тела технологией, донорством и трансплантацией органов. / This is the kind of mirage of new perspectives opened up by the capture of the body by technology and by organ donation and transplantation.

В конце своей лекции «Психоанализ и медицина» (1966) Лакан задавался вопросом: не окажемся ли мы свидетелями реализации библейского принципа — «если глаз твой соблазняет тебя, вырви его» — в его окольной форме: «если твой глаз хорошо продаётся, продай его». Или, что ещё мрачнее: «если глаз твоего соседа хорошо продаётся, вырви его». / At the end of his lecture on “psychoanalysis and medicine” (1966), Lacan asked himself whether we were about to witness the realization of the biblical principle that “if your eye bothers you, pluck it out” in the roundabout form of “if your eye sells well, sell it”, or we could add more sinisterly: “if your neighbor's eye sells well, pluck it out”.

Разумеется, мы говорим лишь о том, что существует: о чёрном рынке органов, порождённом нехваткой доступных для пересадки органов. / Of course, we’re just talking about something that exists, the black market in organs generated by the shortage of organs available for transplant.

В некоторых городах Латинской Америки несколько лет назад дети исчезали, а потом появлялись с маленьким шрамом на спине (была удалена почка) или без роговиц глаз… Сам ужас! / In some Lating American towns a few years ago, children disappeared, only to reappear with a small scar on their back - a kidney had been removed - or without the corneas of their eyes… Horror itself!

3) Ничто

Возможно, к этому списку пяти форм объекта (a) стоило бы добавить ничто как объект. Лакан говорит об этом в связи с анорексией, отмечая, что анорексичный субъект — это ничто, а не то, что он ничего не ест. / Maybe, we should add to this list of the 5 forms of object (a) nothingness as an object, Lacan talks about concerning anorexia, where he states that the anorexic subject it’s nothing, rather then he doesn’t eat anything.

Он указывает на это, чтобы подчеркнуть факт: для анорексичного субъекта ничто функционирует как объект, который он или она пытается оживить, потому что им приходится иметь дело с другим, который настаивает на том, чтобы свести требование субъекта — которое тот пытается подчеркнуть — к объекту питания, к объекту потребности. / He points this out to strengthen the fact that for anorexic subject nothingness functions as an object he or she tries to reinvigorate because he has to deal with another that insists to reduce the demand of the anorexic subject tries to underline to the nourishment object, to the object of need.

Итак, как вам известно, субъект анорексии усиливает своё требование, обращённое к другому, делая акцент на лишении (privation), а не на биологической потребности в еде. Этим он пытается дать понять этому другому — адресату требования, — что подлинной сутью требования субъекта является нечто совершенно иное, нежели просто объект питания. / So, as you know, the anorexic subject strengthens the demand to the other stressing privation over the biological need to eat, to make this other of demand listen that it’s about other thing than a nourishment object what is at stake of the subject’s demand.

Анорексия пересекает границы структур, и выполняет разные функции при неврозе и психозе. В рамках психоза она может обретать бредовый смысл, например, выражая специфический для психотической структуры страх отравления. / Anorexia is trans-structural, and it has different functions in neurosis and in psychosis, where it may have a delusional meaning concerning anxiety of being poisoned.

Поскольку вы уже, конечно, поняли, что объект (a) создаётся в отверстиях тела — этих зонах взаимодействия с другим (рот, анус, глаза, уши), — вы можете спросить себя о дыхании: почему дыхание не даёт места объекту (a)? / Since you have already certainly realized that the object (a) is created in the orifices of the body, these areas of interaction with the other, the mouth, the anus, eyes and ears, you may ask yourselves about breath - why doesn’t breath give place to an object (a)?

Лакан задаёт этот вопрос в семинаре, и объясняет, что дыхание — это поток, чередующий вдох и выдох, приходящий в тело и выходящий из него. Именно поэтому оно не даёт места объекту (a), хотя у нас и существует множество симптомов, связанных с дыханием. / Lacan asks this question in the Seminar, and he explains that breath is a flow alternating expiration and exhalation coming into and going outside of the body, that is why it doesn’t give place to an object (a), even though we have a lot of symptoms taking place around breath.

Астма, безусловно, самый частый из них, и очень часто она появляется, когда другой становится настолько присутствующим, что вызывает у субъекта удушающий эффект. / Asthma is certainly the most frequent one, and very often it appears when the other becomes so present that he provokes suffocating effect on the subject.

Автор: Ксения Каган
Психолог, Аналитический психолог

Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru