Антон исподлобья наблюдал за дедом.
Феликс Петрович, прямой и невозмутимый, устроился в кресле у окна с раскрытой книгой. Антон же видел не старика с книгой — он видел препятствие.
И в голове гулко, навязчиво, как удары колокола, билась одна и та же мысль:
Когда же ты наконец исчезнешь?
Старик был его последней живой связью с прошлым. Бабушка давно лежала в земле, мать умерла, когда Антон ещё не успел толком возненавидеть мир, а отец растворился сразу после развода — так легко, будто сына никогда и не существовало. Гордая мать не бегала за беглецом, не унижалась просьбами. Да и зачем? За её спиной стоял Феликс Петрович — человек, на которого можно было опереться, человек-стена, человек-кошелёк.
Миллионное состояние деда стало для Антона естественной опорой в жизни. Он не знал вкуса нужды, не понимал страха перед завтрашним днём. Любое желание — от мимолётной прихоти до затянувшегося безделья — оплачивалось без вопросов.
— Хочешь машину поменять? — спрашивал дед, будто между делом. — Эта уже старая, небезопасно.
— Да мне бы сначала съездить отдохнуть… — лениво тянул Антон.
— Конечно, конечно, — кивал Феликс Петрович. — Отдыхать тоже надо. Я переведу.
Старик обеспечил и дочь, и внука жизнью, в которой деньги были чем-то вроде воздуха: они просто были, и никто не задумывался, откуда.
Но в этой роскоши не нашлось места благодарности.
Когда после смерти матери Феликс Петрович взял Антона под своё крыло, он ждал хотя бы тепла — не любви, нет, хотя бы уважения. Вместо этого рядом поселился взрослый мальчик с холодным взглядом, который с каждым днём всё сильнее ненавидел благодетеля за нравоучения, за вопросы, за сам факт присутствия. Любая попытка наставить внука на путь воспринималась как покушение на свободу и вызывала глухую, тоскливую ярость.
Антон же чувствовал собственную пустоту, и она жгла его изнутри. Но признать это означало признать поражение — а на это он был не способен. Гораздо проще было назначить виновных. Профессора оказывались предвзятыми, начальники — самодурами, коллеги — завистливыми и мелочными. В его личной версии реальности он оставался безупречным, честным человеком, которому просто не повезло родиться в неправильном мире.
Я кристально честен, — убеждал он себя. — Это просто мир против меня.
Феликс Петрович долго нёс этот крест молча. Он оправдывал внука, искал причины, винил себя за мягкость, за излишнюю щедрость. Но однажды прозрение пришло — резкое, болезненное, как удар. Старик с ужасом понял, что вырастил пустоцвет. Мысль о том, что единственный наследник оказался ленивым, пустым и беспринципным эгоистом, отзывалась в груди такой болью, что перехватывало дыхание.
Возможности у Антона были безграничны. Лучшие вузы, стартовый капитал, связи — дед не пожалел бы ничего. Но дело было не в отсутствии образования и не в нехватке шансов. Юношу губила тотальная апатия. С детства он мастерски освоил искусство уклонения от ответственности, доведя его до уровня рефлекса.
— Здесь условия ужасные… там люди неприятные… — слышал дед снова и снова.
Любой провал имел готовое оправдание: двойка — из-за придирчивого преподавателя, увольнение — по вине тупого начальства. Антон никогда не ошибался — ошибались все вокруг.
Осуждая себя за слабость, Феликс Петрович продолжал платить по счетам, но годы брали своё. Силы уходили, здоровье подводило, и вопрос о наследстве перестал быть отвлечённым. Старик, положивший жизнь на приумножение капитала, не мог смириться с мыслью, что его труд будет пущен по ветру бездельником.
Конфликт зрел давно, и однажды плотина не выдержала.
Антон, даже не пытаясь быть вежливым, снова пришёл с просьбой.
— Мне нужна сумма, — сказал он, развалившись в кресле. — Нормальная. На проект.
Феликс Петрович медленно отложил книгу и внимательно посмотрел на внука.
— Какой проект? — спокойно уточнил он.
— Да какая разница? — раздражённо отмахнулся Антон. — Это всё в интернете, ты всё равно не поймёшь. Просто переведи деньги.
Молчание затянулось. Старик поднялся с кресла, подошёл к окну и некоторое время смотрел на двор, словно собираясь с силами.
— Ты хоть палец о палец ударишь, чтобы заработать? — наконец спросил он, не оборачиваясь. — До гробовой доски собираешься сидеть у меня на шее? Я не вечен, Антон. И чем дальше, тем отчётливее понимаю: мои деньги — не твоя кормушка.
Он повернулся, и в его взгляде не осталось привычной мягкости.
— Я серьёзно подумываю переписать всё состояние. Не тебе. Благотворительным фондам, приютам, кому угодно — лишь бы не видеть, как плоды моей жизни уходят в пустоту. Я скорее раздам всё нищим, чем позволю тебе промотать наследство, которое ты считаешь уже своим.
Антон дёрнулся, словно его ударили.
— Ты… ты не можешь так просто… — начал он.
— Могу, — жёстко перебил дед. — И сделаю, если ты не начнёшь жить своей головой. Учись выживать сам. Я больше не твой спонсор.
Этот разговор стал точкой невозврата. Антон ясно почувствовал, как почва уходит из-под ног.
И именно тогда он впервые по-настоящему обратил внимание на состояние деда. Но не с целью заботы…
Изнуряющие мигрени всё чаще приковывали Феликса Петровича к постели, а провалы в памяти перестали быть случайностью. Он мог оставить ключи в замке, забыть, зачем вошёл в комнату, часами искать очки, лежащие у него на груди. А забытая на огне кастрюля стала последней каплей.
Антон смотрел на это без жалости. Он смотрел и думал лишь об одном: действовать нужно сейчас, пока старик окончательно не лишил его будущего.
В поисках решения Антон перебирал в памяти старые контакты, пока не наткнулся на имя Петра. Бывший одноклассник, вечный отличник и зубрила, теперь заведовал какой-то аптечной сетью. Петя всегда был живым укором для Антона: выросший в беспросветной нищете, с матерью-одиночкой и больной сестрой на руках, он вгрызался в этот мир с остервенением голодного пса. Пока Антон лениво прожигал дедовы деньги в клубах, Петр сутками дежурил в стационарах, методично, по кирпичику выстраивая свою скучную, правильную жизнь.
Встреча происходила в подсобке аптеки. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным спиртом и стерильностью, от которой у Антона сводило скулы.
Петр изменился: осунулся, под глазами залегли темные тени хронического недосыпа, а на рукавах дешевого халата виднелись катышки.
«Бедность не спрячешь», — с брезгливым удовлетворением отметил про себя Антон, усаживаясь на шаткий стул напротив.
Он не стал ходить вокруг да около и положил на стол листок с названием препарата. Петр взглянул на написанное, и его брови поползли вверх.
— Ты хоть понимаешь, что просишь? — Петр снял очки, устало потирая переносицу. — Это не аскорбинка, Антон. Это тяжелая психотропика. Нейролептики такого спектра выписывают буйным в закрытых отделениях, и то — под роспись главврача.
— Я знаю, Петь. Поэтому я здесь, а не в очереди в поликлинику, — Антон улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой.
— У кого-то из родни крыша поехала? — Петр смотрел цепко, с профессиональным недоверием. — Если так — веди к психиатру. Зачем эти шпионские игры? Ты предлагаешь мне подсудное дело. За каждую ампулу отчитываемся, как за золотой слиток. Я не собираюсь менять белый халат на тюремную робу только потому, что тебе лень возиться с бумажками.
Фармацевт отодвинул листок обратно к Антону. Жест был категоричным. Казалось, разговор окончен.
Но Антон был игроком. Он видел, как взгляд Петра невольно скользнул по его дорогим часам, по брендовому пиджаку. Он чувствовал этот запах — запах нужды, который исходил от старого друга сильнее, чем запах лекарств.
— Петь, я же не за «спасибо» прошу, — Антон понизил голос, добавляя в него доверительные нотки. — Я понимаю твои риски. И готов их компенсировать. Щедро.
Он назвал сумму. Петр замер. В тишине подсобки отчетливо гудел холодильник с препаратами. Антон видел, как в голове одноклассника происходит сложная калькуляция: ипотека, лекарства для сестры, бесконечные долги. Моральные барьеры, которые Петр возводил годами, затрещали под весом названной цифры.
— Это... очень опасно, — голос Петра дрогнул, став глуше. — Одна ошибка в дозировке — и все... Овощ на всю жизнь. Ты понимаешь ответственность?
— Да в том-то и беда, Петь! — Антон картинно вздохнул, мгновенно переключаясь в режим «страдающего внука». Лицо его приняло выражение скорбной озабоченности. — Дед уперся как бык. Возраст, сам понимаешь, деменция подкрадывается. Какой-то шарлатан ему нашептал про эти капли, мол, «эликсир молодости». И теперь он требует! Скандалит, посуду бьет, есть отказывается, пока я ему это «чудо-средство» не капну.
Антон наклонился ближе, заглядывая Петру в глаза:
— Я ему: «Дед, сходи к врачам!». А он ни в какую. Боится он врачей, Петь. Вбил себе в голову, что его там отравят. Не тащить же мне его в клинику в наручниках? Он человек вольный, заслуженный... Сердце кровью обливается смотреть, как он мучается. Я просто хочу дать ему покой. Немного успокоить, понимаешь?
Петр молчал, барабаня пальцами по столу. В его взгляде боролись страх и алчность.
— Сумма будет вдвое больше той, что я назвал, — тихо, почти шепотом добил его Антон. — И никто ничего не узнает. Ты же умный парень, придумаешь.
Это стало последней каплей. Плечи Петра опустились. Нужда победила. Он молча встал, подошел к сейфу и, повозившись с замком, достал небольшую картонную коробочку.
— Феликс Петрович всегда был глыбой... — пробормотал Петр, передавая лекарство дрожащей рукой. Он словно оправдывался перед самим собой. — Никогда бы не подумал, что он так сдаст. Крепкий был мужик.
— Время никого не щадит, брат, — Антон спрятал ампулы во внутренний карман, с трудом сдерживая ликующую ухмылку. — Спасибо тебе. Ты меня спас. И его спас, по сути.
— Осторожнее с дозой, — уже в спину бросил Петр, когда Антон направился к выходу. — Я серьезно, Антон. Это не игрушки.
— Обижаешь, я же люблю деда, — бросил Антон через плечо.
Выйдя на свежий воздух, Антон с наслаждением вдохнул. Дело было сделано. Лицемерие далось ему легко, словно он всю жизнь только и делал, что репетировал эту роль. Теперь между ним и наследством не осталось преград, кроме нескольких миллиграммов прозрачной жидкости.
Дома стояла привычная, давящая тишина. Феликс Петрович дремал в гостиной, книга выпала из его ослабевших рук. Антон проскользнул на кухню. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в висках.
Он достал заветную коробочку. Ампулы хищно блеснули в свете кухонной лампы. Петр говорил о строгой дозировке? О рисках? Антон криво усмехнулся. Врачебные предостережения были для трусов. Ему нужен был результат. Быстрый и гарантированный.
Заваривая крепкий чай с бергамотом — чтобы перебить любой посторонний привкус, — Антон вскрыл ампулу. Стекло хрустнуло, словно ломаясь под тяжестью его намерения.
«Три капли, — всплыл в памяти голос Петра. — Максимум».
Антон перевернул ампулу над дымящейся чашкой. Раз, два, три... Он не остановился. Четвертая, пятая, шестая капля тяжело упали в темную жидкость, растворяясь без следа.
— Для надежности, — прошептал он одними губами.
— Дедушка, — голос Антона звучал мягко, почти ласково, когда он вошел в гостиную. — Выпей чаю. Ты совсем бледный, тебе нужно согреться.
Феликс Петрович открыл глаза, в которых светилась старческая благодарность. Он ничего не подозревал. Дрожащей рукой он принял чашку из рук внука — из рук своего палача.
— Спасибо, Антоша... — прошамкал старик, делая первый глоток.
Антон стоял рядом, наблюдая. Он не отводил взгляда, испытывая странную смесь страха и мрачного торжества. С каждым глотком Феликс Петрович словно становился меньше, незначительнее. Процесс пошел.
Следующая неделя превратилась в кошмарный день сурка. Антон методично увеличивал дозу, подмешивая препарат в суп, в воду, в компот. Эффект был пугающим. Некогда статный, острый на язык старик таял на глазах. Его речь стала вязкой, взгляд — стеклянным и бессмысленным. Он часами смотрел в одну точку, путал день с ночью, звал давно умершую жену. Личность Феликса Петровича стиралась, оставляя пустую оболочку.
Пока дед блуждал в лабиринтах искусственного безумия, Антон действовал. Он сидел за ноутбуком, выискивая подходящее место для финального акта. Первым в списке значился элитный геронтологический центр «Закат». На сайте все выглядело респектабельно: улыбающиеся сиделки, парковая зона. Антон надел свой лучший костюм и поехал на разведку.
Разговор с главврачом, мужчиной с военной выправкой и пронзительным взглядом, не задался с первых минут.
— Позвольте уточнить, — главврач медленно снял очки, и в его глазах блеснул холодный металл. — Вы хотите поместить к нам дееспособного родственника без его согласия? И намекаете, что нам не стоит обращать внимания на его... медикаментозную заторможенность?
— Я готов оплатить двойной тариф за конфиденциальность и... понимание ситуации, — Антон многозначительно подвинул по столу конверт.
Реакция была мгновенной. Врач резко встал, его лицо пошло красными пятнами гнева.
— Вон! — рявкнул он так, что зазвенели стекла в шкафу. — Вы за кого меня принимаете? За барыгу? Мы лечим людей, а не прячем жертв квартирных афер!
Антон вылетел из кабинета, поправляя пиджак. Его трясло не от стыда, а от злости на чужое чистоплюйство.
— Идиот, — процедил он сквозь зубы, шагая к машине. — Моралист хренов.
Ничего, город большой. Найдется тот, кто любит деньги больше, чем клятву Гиппократа. Он не расстроился. Он знал: у каждого есть цена, просто этот доктор оказался слишком дорогим для его бюджета совести. Антон достал телефон и набрал следующий номер из списка. Охота продолжалась.
Вторая попытка оказалась удачной. Пансионат «Тихая Гавань» прятался в тенистом пригороде за высоким, глухим забором. Здесь не задавали вопросов о морали — здесь интересовались только платежеспособностью.
Директор заведения, тучный мужчина с маслянистыми глазками и влажным рукопожатием, оказался полной противоположностью предыдущего.
— Значит, дедушка... «сложный»? — директор выделил это слово интонацией, в которой читалось полное понимание ситуации. — И требует... скажем так, изоляции от внешних раздражителей?
— Именно, — Антон позволил себе расслабленную улыбку. — Ему нужен покой. Я готов доплатить за «особый присмотр».
— В таком случае, — директор выдвинул ящик стола, — мы найдем общий язык. У нас здесь, знаете ли, гибкий подход к каждому клиенту.
Сделка была скреплена. Рукопожатие директора было мягким, как сырое тесто. Антон вышел из кабинета сияя: он купил тюрьму, которую назовут санаторием.
Спустя две недели сборы были закончены. Феликс Петрович к тому времени уже мало напоминал человека. Химия, которой щедро потчевал его внук, сделала свое дело: некогда острый ум расплылся в вязком тумане, воля была парализована. Старик превратился в послушную, шаркающую тень.
— Пойдем, деда, поедем кататься, — бодро скомандовал Антон, накидывая на плечи старика пальто.
— Кататься... — эхом отозвался Феликс Петрович. В его глазах, затянутых пеленой медикаментозного дурмана, не было ни узнавания, ни страха. Лишь пустота.
Дорога до пансионата прошла в жутковатой односторонней беседе. Антон, упиваясь своей ролью, говорил без умолку. Он расписывал прелести свежего воздуха и медицинского ухода, поглядывая в зеркало заднего вида на обмякшую фигуру на заднем сиденье.
— Тебе там понравится, там кормят хорошо, — врал он, выруливая на трассу. — Друзей найдешь.
Феликс Петрович лишь кивал в такт тряске автомобиля, сжимая в руках старую кепку.
В приемном покое Антон разыграл настоящий спектакль.
— Простите, он сегодня совсем плох, — сокрушенно вздыхал он, обращаясь к медсестре и ловко подсовывая ей бумаги. — Возраст, сами понимаете. Забывает всё, теряется. Вы уж присмотрите за ним, он мне как отец родной.
Персонал кивал с дежурным сочувствием. Для них это был конвейер: еще одно старое тело, еще один чек, еще один «заботливый» родственник. Диагнозы в карте нарисовали быстро и обтекаемо: «сенильная деменция», «дезориентация», «нуждается в постоянном наблюдении». Никто не стал проверять зрачки старика, никто не спросил, почему он так странно заторможен. Здесь платили за молчание, а не за диагностику.
Когда за спиной Феликса Петровича захлопнулась дверь, Антон задержался в коридоре. На секунду ему показалось, что он услышал свое имя, но это был лишь сквозняк. Щелчок замка прозвучал для него слаще любой музыки. Это был звук отсекаемого прошлого.
Он вышел на крыльцо и полной грудью вдохнул прохладный воздух. Плечи распрямились. Никакого груза вины, никакого сожаления. Он не чувствовал себя предателем — он чувствовал себя победителем, сбросившим балласт.
— Ну вот и всё, — прошептал он, нащупывая в кармане ключи от машины. — Теперь — сам.
Прошла неделя.
Для Антона она тянулась сладко и томно, как патока. Он уже планировал страны для путешествия, мысленно перекраивал интерьер дедовского особняка и выбирал цвет новой машины.
В назначенный день он явился в пансионат победителем. Рядом семенил «карманный» нотариус — тщедушный человечек с потертым портфелем, готовый заверить что угодно за солидный гонорар. В папке Антона лежали документы на передачу прав собственности. Оставалась формальность: получить закорючку дрожащей руки одурманенного старика.
Но триумфальный вход не задался. Едва Антон переступил порог холла, он почувствовал неладное. Девушка на ресепшене, обычно встречавшая его дежурной улыбкой, при виде гостя побелела и судорожно схватилась за телефонную трубку.
— Антон..., — пролепетала она, избегая смотреть ему в глаза. — Вас... Вас ожидают в кабинете директора. Срочно.
— Ожидают? — Антон приподнял бровь, но шаг не замедлил. — Мы вообще-то к дедушке. Времени в обрез.
— Прошу вас! — она почти выскочила из-за стойки, преграждая путь. — Это распоряжение руководства. Сначала — к директору.
Холодок дурного предчувствия пробежал по спине Антона. Он резко развернулся и, кивнув нотариусу ждать в холле, направился к дубовой двери с табличкой «Управляющий».
В кабинете пахло валерьянкой и застарелым потом. Директор, еще недавно вальяжный хозяин жизни, сейчас выглядел жалким. Он сидел, вжавшись в кресло, и нервно комкал в руках носовой платок.
— Что случилось?? — спросил Антон вместо приветствия. Голос его звучал тихо, но от этого тона директору захотелось исчезнуть.
— Понимаете... тут такое дело... — начал тот, запинаясь. — Произошло недоразумение. Казус. Ночная смена... они подумали...
— Где. Мой. Дед. — Антон чеканил каждое слово, подходя к столу вплотную.
— Его нет, — выдохнул директор и зажмурился. — Исчез.
Повисла звенящая тишина. Антон смотрел на толстяка, и в его мозгу не укладывался смысл сказанного.
— Что значит «исчез»? — вкрадчиво переспросил он. — Это что, кошелек? Зонтик? Это человек, который не соображает, какой сейчас год! У вас тут забор три метра и охрана! Он сквозь стены прошел?!
— Мы обнаружили отсутствие утром, пару часов назад! — затараторил директор, срываясь на визг. — Кровать пуста. Окно открыто. Охрана клянется, что никто не выходил. Мы думали... грешным делом подумали, что это вы!
— Я?!
— Ну да! Вы же так заботились... Может, решили забрать без шума, ночью. Мы поэтому и не звонили сразу, боялись побеспокоить, выглядеть глупо... Думали, семейные дела...
Лицо Антона перекосило. Ярость, горячая и темная, ударила в голову. Он схватил со стола тяжелое пресс-папье и с грохотом опустил его обратно, заставив директора вздрогнуть.
— Вы кретины! — заорал он, брызгая слюной. Маска интеллигентного внука слетела окончательно. — Вы хоть понимаете, что натворили?! Я вам плачу бешеные деньги за то, чтобы он сидел здесь тихо! Я доверил вам... овоща! А вы его проглядели?!
— Мы найдем, мы уже ищем... — лепетал директор.
— Если с его головы упадет хоть волос... — Антон навис над столом, хватая воздух ртом. Но правда была страшнее: ему было плевать на голову деда. Ему нужна была его рука. Живая рука, способная держать ручку.
«Без подписи я — никто, — эта мысль набатом била в висках, заглушая крик директора. — Если он сдохнет где-то в канаве до того, как подпишет бумаги... Я нищий».
Антон вылетел из кабинета как пробка из бутылки. Нотариус в холле испуганно вскочил, но Антон даже не взглянул на него.
— В машину! — рявкнул он в пустоту. — Искать!
Он выбежал на крыльцо, судорожно ослабляя узел галстука. Воздух казался раскаленным. Старый маразматик переиграл его. Сбежал. Растворился. И теперь вся выстроенная империя рушилась, как карточный домик. Антон сел в автомобиль и со всей силы ударил кулаками по рулю.
— Чертов старик! — прорычал он, глядя на дорогу невидящим взглядом. — Я тебя из-под земли достану. Ты мне подпишешь всё, даже если будешь уже остывать!
Побег Феликса Петровича не был чудом. Это был тихий бунт человечности против системы.
В механизме пансионата, смазанном взятками и равнодушием, оказалась одна «дефектная» деталь — медсестра Марина. Директор особо не следил за ней: беременная девушка, вот-вот отправится в декрет, мыслями уже в пеленках и распашонках, что с неё взять? Он даже забыл проинструктировать её насчет «строгого режима» для палаты № 12.
И это стало роковой ошибкой.
Марина, чье сердце сейчас билось за двоих, физически не переносила чужую боль. Зайдя к новенькому с капельницей, она увидела не безумца, а раздавленного горем человека. Феликс Петрович выныривал из медикаментозного дурмана лишь на мгновения, но в эти секунды его глаза, полные слез, кричали о помощи.
— Антоша... За что? — шелестел его голос, похожий на шорох сухой листвы. — Я же любил тебя... Зачем ты меня здесь заживо похоронил?
Эти слова резали Марину по живому. Она видела многих стариков, брошенных, забытых, но здесь пахло не старостью, а преступлением. Интуиция будущей матери вопила: здесь творится зло.
В обед она, запершись в сестринской, дрожащими пальцами набрала номер мужа.
— Саша, мне нужна помощь. Срочно.
— Марин, ты в своем уме? — голос Александра в трубке был напряженным. — Ты мне предлагаешь выкрасть человека? Это похищение! Нас посадят, а тебе рожать через месяц!
— Саша! — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь. — С такими «родственниками», как у него, и палачи не нужны. Если мы его не вытащим, он умрет. Я не смогу с этим жить, Саш. И ты не сможешь, я тебя знаю.
Александр сдался. Спорить с женой, когда у неё такой тон, было бесполезно — её совесть была их семейным компасом.
Операция прошла тихо, под покровом пересменки. Но когда Александр увидел «спасенного» на заднем сиденье своей старенькой иномарки, его скепсис сменился ужасом. Феликс Петрович выглядел как узник концлагеря: бледная, пергаментная кожа, синяки под глазами и бесконечный, липкий страх во взгляде.
— Каким же зверем надо быть... — прошептал Саша, выруливая с парковки пансионата. — Чтобы родного деда довести до такого...
Сутки в доме спасителей прошли в борьбе за разум старика. Феликс Петрович провалился в тяжелый, вязкий сон. Марина сидела рядом, меняя компрессы, и с тревогой слушала его прерывистое дыхание.
— Он не просыпается, Саша... Вдруг сердце не выдержит?
— Выдержит, — мрачно ответил муж. — У него лицо волевое. Дай ему отоспаться после этой химии.
Александр оказался прав. К вечеру следующего дня туман рассеялся. Феликс Петрович открыл глаза. Сначала в них плескался панический ужас — чужой потолок, незнакомые запахи скромного ужина. Но спокойный голос Марины, шаг за шагом, вернул его в реальность.
Когда пазл сложился, гнев вернул старику силы.
— Мерзавец... — прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях. — Родную кровь — в утиль? Ради наследства? Ну, Антошка... Я еще не умер! Я тебе устрою «сладкую жизнь», иуда! Ты у меня по миру пойдешь!
С трудом, опираясь на руку Александра, Феликс Петрович встал и сделал несколько шагов по комнате, разминая затекшие ноги. Взгляд его блуждал по скромной обстановке, пока не зацепился за комод.
Там, в простой деревянной рамке с траурной лентой, стояла фотография.
Старик замер, словно налетел на невидимую стену. Кровь отлила от его лица. Он протянул дрожащую руку и коснулся стекла.
— Не может быть... — выдохнул он так тихо, что Марина едва расслышала. — Откуда?
Александр и Марина переглянулись, испугавшись, что рассудок гостя снова помутился.
— Что с вами? Вам плохо? — Саша шагнул было к нему, но Феликс Петрович не сводил глаз со снимка.
— Василиса... — прошептал он с такой нежностью и болью, что у Марины сжалось сердце. — Господи, Вася... Сколько лет прошло? Тебя уже нет, а я все топчу эту землю...
На черно-белом фото смеялась молодая девушка с озорным прищуром. Годы могли стереть многое, но этот взгляд Феликс не спутал бы ни с чем. Это была его первая, настоящая, испепеляющая любовь. Та самая, которую он потерял по глупости, гордости и молодости.
— Вы... вы знали бабушку? — голос Александра дрогнул.
Феликс Петрович медленно повернулся к парню. И только сейчас, когда пелена гнева и болезни спала, он увидел. Разрез глаз. Упрямая складка у губ. Поворот головы.
— Знал ли я её? — горько усмехнулся старик, не в силах оторвать взгляда от лица спасителя. — Я любил её больше жизни. Мы разошлись глупо, страшно... Я уехал, она осталась. Гордая была, никогда не писала.
— Бабушка никогда не говорила о молодости, — тихо сказал Саша. — Только перед смертью рассказала, что выходила замуж уже беременной. Дед... мой воспитавший дед, он знал. Но принял меня и маму как родных. Мама умерла рано, бабушка Василиса меня одна поднимала...
В комнате повисла тишина, плотная, как вата. Феликс Петрович слушал, и каждое слово падало в его душу тяжелым камнем. Беременная. Уехала. Гордая.
Он смотрел на Александра — на этого крепкого, простого парня, который, рискуя собой, спас незнакомого старика. Парня, который жил честно, не требуя наград.
В его чертах проступала родная порода. Не та гнилая кровь, что текла в Антоне, а настоящая, сильная. Кровь Василисы. И его, Феликса, кровь.
Старика качнуло. Он рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Слезы, которые он сдерживал десятилетиями, прорвались наружу. Судьба, жестокая и насмешливая, отняла у него всё, чтобы в самом конце, на краю пропасти, вернуть самое главное.
— Саша... — прошептал он, поднимая мокрые глаза. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас сказал.
Контраст был ослепителен. Антон — выросший в золотой клетке, гнилой изнутри, готовый убить за деньги. И Александр — выросший в нужде, но сохранивший душу, спасший собственного деда, даже не зная о родстве.
— Теперь я знаю, — твердо сказал Феликс Петрович, и в его голосе зазвучала прежняя властная сила. Он посмотрел на Александра с отцовской гордостью. — Я знаю, кому передать дело всей жизни. Я могу умереть спокойно. Наследник найден. Настоящий.
В чертах лица молодого человека Феликс Петрович видел родную породу, а в поступках — ту ответственность, которой так мучительно не хватало Антону. Решение пришло не сразу, но было окончательным. Он знал, кому доверить дело всей своей жизни.
Антон узнал об этом не из разговоров и не при личной встрече.
Телефон зазвонил поздно вечером. Номер был незнакомый. Антон ответил раздражённо — и замер, услышав голос.
— Узнал? — спросил Феликс Петрович спокойно.
В груди у Антона что-то оборвалось.
— Ты… — он сглотнул. — Ты жив?
— Жив, — сухо подтвердил дед. — И, к твоему разочарованию, в ясном уме. Слушай внимательно, второго раза не будет.
Антон молчал. Сердце колотилось так, что гул стоял в ушах.
— Я не буду писать заявление, — продолжил Феликс Петрович. — Пока. Не потому, что ты этого не заслуживаешь. А потому, что не хочу заканчивать жизнь судами и допросами. Это мой выбор, не твоя заслуга.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Но запомни: если ты попытаешься меня искать, давить, шантажировать, если хоть раз суну нос в мою жизнь — я пойду в пойду в правохранительные органы и подключу все связи. Тогда разговор будет совсем другой. Там уже не дед с внуком будут разговаривать.
— Дед… — голос Антона дрогнул. — Ты не можешь так просто всё отобрать. Я же…
— Ты уже всё забрал, — перебил Феликс Петрович. — Попытался забрать мою жизнь. Этого достаточно.
Антон вскочил, начал метаться по комнате.
— Ты понимаешь, что ты делаешь?! — сорвался он. — Ты меня на улицу выкидываешь! На что я жить буду? Мне что, в канаве сдохнуть?!
— Ты взрослый человек, — ответил дед, и в его голосе не осталось ни капли прежней мягкости. — Иди и ищи работу. Учись жить. Я не обязан кормить того, кто решил свести меня в могилу в благодарность за заботу.
Связь оборвалась.
Антон ещё долго смотрел на потухший экран, не веря, что разговор закончился именно так. Без торга. Без шансов. Без спасительного «потом».
Золотая кормушка закрылась навсегда.
Прошли годы.
Время притупило ярость и залечило раны. Феликс Петрович нашёл в себе силы отпустить прошлое — не забыть, но перестать жить им. Он доживал свой век спокойно, зная, что всё сделано правильно.
Антону же пришлось пройти суровую школу жизни. Без денег, без защиты, без права переложить вину. Только оставшись один на один с реальностью, он впервые понял глубину своего падения.
Необходимость самому отвечать за своё существование перековала его характер. Медленно. Болезненно. Но честно.