Письмо пришло в семь утра.
Вера сидела на подоконнике с кружкой кофе, когда телефон звякнул. Экран засветился. Она увидела логотип — синий квадрат с белой буквой — и чуть не уронила кружку.
«Поздравляем. Мы рады предложить вам позицию...»
Она перечитала трижды. Потом ещё раз. Буквы расплывались, снова собирались в слова.
Десять лет.
Десять лет она ждала этого письма. Не именно этого — но такого. С таким логотипом, с такими словами, с такой цифрой в графе «оклад».
Вера посмотрела на часы на запястье. Отцовские, механические. Стрелки стояли на без четверти три — столько было, когда он умер, и она так и не завела их снова. Носила как браслет. Как напоминание.
Сейчас на экране телефона светилось 7:12. Понедельник. Март.
Она закрыла глаза и позволила себе представить.
Город, в который она рвалась с восемнадцати лет. Офис на двадцать третьем этаже. Окна во всю стену. Проекты, о которых она читала в профильных журналах и думала: вот бы прикоснуться.
Зарплата в три раза больше нынешней.
Она открыла глаза, отхлебнула остывший кофе и поморщилась. Горько. Забыла положить сахар.
В кухне гудел холодильник. Капал кран — она третий месяц собиралась вызвать сантехника. На подоконнике сох алоэ, которому она всё время забывала полить.
Тридцать четыре года. Съёмная квартира. Работа, на которой она застряла, потому что «стабильно» и «рядом с мамой».
Телефон лежал на коленях. Письмо никуда не делось.
Она перечитала ещё раз. «Ждём вашего ответа до четверга».
Три дня.
Вера набрала воздуха полную грудь. Выдохнула.
Три дня — это много. Это целая вечность. Можно обдумать, взвесить, составить план.
Она спрыгнула с подоконника, поставила кружку в раковину и пошла в душ. Впервые за долгое время — напевая.
***
Звонок раздался в половине второго.
Вера сидела на работе, перебирала бумаги и думала о том, как будет писать заявление на увольнение. Какие слова подберёт. Как округлятся глаза у коллег.
Номер на экране был незнакомый.
— Алло?
— Это Вера Сергеевна Тихонова?
— Да.
— Вас беспокоят из поликлиники номер двенадцать. Ваша мама, Людмила Павловна, сегодня была на приёме.
Вера выпрямилась.
— Что случилось?
Голос врача звучал ровно. Слишком ровно.
— Вам лучше подъехать. Нужно обсудить результаты обследования.
— Скажите сейчас. Я дочь, имею право знать.
Пауза. Шорох бумаг.
— У вашей мамы диагностирована начальная стадия деменции. Пока — мягкая форма. Но ей нужен постоянный присмотр. Одну оставлять нельзя.
Слова доносились как сквозь вату.
Вера смотрела на экран компьютера — там всё ещё было открыто письмо с оффером — и чувствовала, как в животе разливается холод.
— Вы меня слышите?
— Да. Да, слышу.
— Приезжайте сегодня, я всё объясню подробнее. И... поговорите с мамой. Она сама знает, но делает вид, что всё в порядке.
Вера положила трубку.
Буквы на экране расплывались. Она потёрла глаза.
«Ждём вашего ответа до четверга».
Три дня.
Она засмеялась — коротко, хрипло. Коллега за соседним столом обернулась.
— Всё хорошо?
— Да. Отлично.
Вера закрыла вкладку с письмом. Взяла сумку. Вышла, ни с кем не попрощавшись.
***
До маминой квартиры было сорок минут на метро. Вера провела их, глядя в чёрное стекло и не видя своего отражения.
Деменция.
Она читала об этом. Видела фильмы. Думала — это где-то далеко, это не про нас, это старики восьмидесяти лет, а не мама в свои шестьдесят семь.
Мама, которая до сих пор решала кроссворды, цитировала Пушкина и помнила дни рождения всех родственников до седьмого колена.
Мама, которая в прошлом году сама побелила потолок на кухне, потому что «мастера дерут три шкуры, а руки у меня ещё работают».
Вера вышла из метро. Прошла мимо знакомого киоска с газетами, мимо детской площадки, мимо тополя, который помнила ещё тонким прутиком.
Подъезд пах кошками и чем-то кислым.
Она поднялась на третий этаж. Позвонила.
Дверь открылась почти сразу — мама ждала.
— А, Верочка. Заходи.
Она выглядела как всегда. Прямая спина, короткая стрижка, фартук поверх домашнего платья. Только морщины у глаз стали глубже. Или Вера раньше не замечала?
В квартире пахло валерьянкой и корицей — мама пекла свой фирменный пирог с яблоками.
— Чай будешь?
— Мама.
Людмила Павловна остановилась на полпути к кухне. Не обернулась.
— Мне звонили из поликлиники.
Пауза. Мама взялась рукой за дверной косяк. Вера видела, как побелели костяшки.
— Зачем они тебя тревожат. Сама бы сказала.
— Когда? Когда забудешь, как меня зовут?
Она не хотела так резко. Само вырвалось. Слова повисли в воздухе, и Вера немедленно пожалела о них.
Мама обернулась. Лицо — спокойное. Только губы чуть дрогнули.
— Пойдём на кухню. Пирог стынет.
Они сели за стол, покрытый клеёнкой в клетку. Эта клеёнка была здесь, сколько Вера себя помнила. И герань на окне. И чайник со свистком, и сервант с хрусталём за стеклом.
Мама налила чай. Отрезала кусок пирога. Положила перед Верой.
— Ешь.
— Мама, нам надо поговорить.
— Поговорим. После пирога.
Вера сжала вилку.
— Почему ты не сказала?
— Сказала бы.
— Когда?
Мама отвела взгляд к окну. Там, за стеклом, голые ветки тополя качались на ветру.
— Когда нашла бы слова.
Вера отложила вилку. Пирог пах детством — корица, яблоки, подгоревшая корочка. Она любила подгоревшее.
— Мне сегодня утром пришёл оффер.
Мама повернулась.
— Оффер?
— Предложение работы. Той самой. В том городе.
Она не сказала «работа мечты». Звучало бы глупо. Детская фраза для взрослых обстоятельств.
Мама молчала.
Вера ждала — что? Слёз? Просьб? «Не бросай меня»?
Людмила Павловна взяла чашку. Сделала глоток.
— Поздравляю.
Одно слово. Ровным голосом.
— Мама...
— Ты заслужила. Столько лет работала.
— Мама, ты слышала, что я сказала? Тебе нужен уход. Тебя нельзя одну.
Людмила Павловна поставила чашку. Пальцы дрогнули — чай плеснул на клеёнку.
— Сиделку найму. Или в пансионат пойду. Сейчас приличные есть.
— Ты с ума сошла?
— Пока ещё не совсем.
Мама усмехнулась. Вера — нет.
— Это не смешно.
— Верочка. Мне шестьдесят семь лет. Я пожила. А ты — нет.
— Что значит «пожила»? Ты говоришь так, будто...
— Будто понимаю, что к чему. Да. Понимаю.
Вера встала. Прошлась по кухне — три шага туда, три обратно. Половица у двери скрипнула, как всегда.
— Я не уеду.
— Уедешь.
— Не уеду, пока ты...
— Пока я что? Жива? — Мама смотрела прямо, не мигая. — Так ты и в прошлый раз говорила. И в позапрошлый.
Вера остановилась.
— О чём ты?
— Не помнишь? Десять лет назад. Тебе предложили работу. Ты отказалась.
— Папа тогда болел.
— Папа тогда умирал. И я сказала — езжай, я справлюсь. А ты?
Вера молчала. Она помнила. Помнила слишком хорошо.
Мама поднялась. Подошла к серванту. Открыла дверцу и достала жестяную шкатулку — старую, с облупившимися розами на крышке.
— Помнишь эту?
— Твои пуговицы.
— Не только.
Мама поставила шкатулку на стол. Открыла. Внутри — россыпь пуговиц, разноцветных, разноразмерных. Вера в детстве любила их перебирать.
Людмила Павловна запустила пальцы под пуговицы. Достала конверт.
— Это папино.
Вера взяла конверт. Пожелтевший, мятый. Надпись её рукой — «Верочке».
— Он написал за неделю до... — Мама не договорила. — Просил отдать, когда будешь готова.
— Готова к чему?
— Отпустить.
Вера открыла конверт. Пальцы не слушались. Внутри — один лист, исписанный знакомым почерком.
«Дочка. Если ты это читаешь — значит, твоя мама решила, что пора. Значит, ты снова стоишь перед выбором. Значит, снова хочешь остаться.
Не оставайся.
Я знаю, что ты делаешь. Знаю, почему. Ты боишься, что если уедешь — нас не станет. Что пропустишь что-то важное. Что будешь жалеть.
Но послушай старика, который всю жизнь работал на заводе и никуда не ездил. Жалеть ты будешь о другом. О том, что не попробовала. Не рискнула. Не дала себе шанс.
Мама справится. Она сильнее, чем ты думаешь. Сильнее, чем я.
Живи, дочка. Живи полной жизнью. Это лучшее, что ты можешь для нас сделать.
Твой папа».
Вера читала. Буквы двоились. Горло сжалось, воздух кончился.
Она подняла глаза. Мама сидела напротив, сложив руки на столе.
— Почему раньше не отдала?
— Ты была не готова. — Мама помолчала. — Ты и сейчас, может, не готова. Но другого шанса не будет.
— А как же ты?
— А что я? Девять лет одна живу. Сорок лет детей растила. Пять лет за твоим отцом ухаживала, когда у него спина отказала. Справлюсь.
— У тебя деменция.
— Начальная стадия. Пока только записки себе пишу, чтобы не забыть выключить плиту. — Мама усмехнулась. — Могло быть хуже.
Вера сжала письмо.
— Я не могу вот так уехать и...
— Можешь. — Мама положила ладонь поверх её руки. Сухая, тёплая, шершавая. — Вера. Посмотри на меня.
Она посмотрела.
— Ты всю жизнь боишься жить. Всё откладываешь на потом. «Вот закончу институт», «вот устроюсь на работу», «вот папе станет лучше», «вот мама...» — Голос дрогнул. — А потом всё равно не живёшь. Потому что находится новый повод подождать.
— Это несправедливо.
— Справедливо. Я твоя мать. Я имею право быть несправедливой.
Вера засмеялась — нервно, коротко. Мама не улыбнулась.
— Мне осталось сколько? Пять лет нормальной жизни? Десять, если повезёт?
— Не говори так.
— Почему? Это правда. И за эти пять лет я хочу знать, что моя дочь наконец-то занимается тем, чем мечтала. А не сидит в этом городе из чувства долга.
Вера опустила глаза на письмо. Почерк отца — размашистый, с наклоном вправо. Она помнила, как он писал — медленно, высунув язык от усердия, потому что руки у него были рабочие, привыкшие к молоткам и гаечным ключам, а не к ручкам.
— Я буду приезжать.
— Конечно, будешь. Раз в месяц. Как положено.
— Чаще.
— Реже. Не порти мне старость своим кислым видом.
Мама встала. Прошла к плите. Спина — прямая, как всегда. Только руки чуть дрожали, когда она наливала себе воды.
Вера смотрела на неё и думала: когда она так постарела? Когда появились эти тёмные пятна на руках, эта сеть морщин на шее? Она ведь приезжала каждую неделю. Смотрела — и не видела.
— Мама.
— Что?
— Ты действительно хочешь, чтобы я уехала?
Людмила Павловна обернулась. Долго смотрела молча.
— Я хочу, чтобы ты жила. Всё остальное — детали.
***
Вечером Вера сидела на своём узком подоконнике, смотрела на огни за окном и думала.
Три дня.
Нет. Уже два с половиной.
Она открыла телефон. Перечитала оффер. Цифры, условия, даты. «Ждём вашего решения».
Потом открыла фотографии. Нашла старый снимок — ей двадцать четыре, папа ещё жив, мама моложе на десять лет. Они стоят на балконе маминой квартиры, все трое, и смеются.
Она не помнила, чему смеялись.
За окном гудел город. Машины, сирены, чей-то далёкий смех.
Вера достала папино письмо. Перечитала снова.
«Живи, дочка. Живи полной жизнью».
Легко сказать.
Она отложила письмо и взялась за телефон. Набрала номер.
— Алло?
— Мам, это я.
— Что-то случилось?
— Нет. Просто... хотела спросить.
— Спрашивай.
— Ты когда-нибудь жалела? Что не уехала? Не пробовала?
Пауза. Долгая.
— Жалела. — Мамин голос стал тише. — Один раз. Мне было тридцать. Предлагали место в театре. Настоящем театре, в столице. Я отказалась. Вы с отцом только поженились, ты на подходе была.
— Ты никогда не рассказывала.
— А зачем? Что было, то прошло.
— И ты жалеешь?
Снова пауза.
— Иногда просыпаюсь ночью и думаю — как бы сложилось? Если бы рискнула? — Мама вздохнула. — А потом вспоминаю тебя, отца, нашу жизнь. И понимаю — всё было правильно. Для меня. Но ты — не я.
— В смысле?
— У тебя нет мужа. Нет детей. Нет ничего, что держит. Кроме меня. И я тебя отпускаю.
Вера закрыла глаза.
— Это так не работает.
— Почему?
— Потому что я сама должна себя отпустить.
— Ну так отпусти.
Тишина. Где-то далеко проехала скорая. Кран на кухне продолжал капать.
— Мам, а ты меня правда не упрекнёшь потом? Не скажешь — бросила мать, уехала?
— Верочка. — Голос мамы стал строгим. — Я много чего в жизни делала. Но своих детей никогда не обвиняла в том, что они живут своей жизнью.
— У тебя один ребёнок.
— Вот именно. Один. Самый лучший. И самый упрямый.
Вера засмеялась.
— Это наследственное.
— Не сомневаюсь.
Они помолчали. Вера слушала мамино дыхание в трубке и чувствовала, как что-то отпускает внутри. Медленно, осторожно, как будто откручивают слишком туго затянутый болт.
— Мам, я подумаю.
— Думай. Но недолго. Три дня — это три дня.
— Два с половиной.
— Тем более.
Они попрощались. Вера положила телефон и снова посмотрела в окно.
Огни. Машины. Жизнь, которая шла своим чередом, не спрашивая её разрешения.
Она подняла руку. Посмотрела на отцовские часы. Стрелки стояли на без четверти три.
Сколько уже лет они стоят? Девять. Девять лет она носит остановившееся время на запястье.
Вера коснулась заводной головки. Повернула — раз, другой. Часы тихо затикали.
Она вздрогнула. Не ожидала, что они всё ещё работают.
Стрелки двинулись. Без четверти три. Без тринадцати три. Без двенадцати...
Вера смотрела, как время оживает.
***
Четверг наступил слишком быстро.
Утром Вера проснулась рано. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как тикают отцовские часы.
Она приняла решение. Где-то между вторым и третьим днём, между разговорами с мамой и бессонными ночами, оно созрело. Не появилось — созрело. Как яблоко, которое висело на ветке всё лето и наконец готово упасть.
Вера встала. Сварила кофе. На этот раз положила сахар.
Открыла ноутбук. Нашла письмо с оффером.
Написала ответ.
«Уважаемая Инна Сергеевна. Благодарю за предложение. С радостью его принимаю...»
Пальцы замерли над клавиатурой.
Она перечитала написанное. Добавила ещё пару строк. Удалила. Написала снова.
«...принимаю. Однако у меня есть просьба. Моя мама нуждается в медицинском наблюдении, и я хотела бы обсудить возможность гибкого графика первые полгода, чтобы иметь возможность навещать её регулярно. Если это невозможно — готова обсудить альтернативы. С уважением, Вера Тихонова».
Она перечитала. Ещё раз.
Нажала «отправить».
Экран мигнул. Письмо ушло.
Вера откинулась на спинку стула. Руки дрожали. В груди было пусто и одновременно полно — странное чувство, которому она не знала названия.
Телефон зазвонил через два часа.
— Вера Сергеевна?
— Да.
— Это Инна Сергеевна. Получила ваше письмо.
Вера сжала край стола.
— И?
— И мы согласны. Первые полгода — гибкий график. Раз в две недели можете работать удалённо.
Воздух застрял в горле.
— Вы... согласны?
— Да. Мы ценим честность. И понимаем, что жизнь состоит не только из работы. — Пауза. — Ждём вас первого апреля. Успеете собраться?
— Да. Да, успею.
— Отлично. Тогда до встречи, Вера Сергеевна.
— До встречи.
Она положила трубку.
Долго сидела, глядя на телефон. Потом засмеялась — громко, во весь голос.
Сосед за стеной постучал. Она не обратила внимания.
***
Мама открыла дверь до звонка — снова ждала.
— Чаю?
— Нет. Новость.
Вера зашла в квартиру. Пахло яблоками и корицей — снова пирог.
— Я согласилась.
Мама остановилась посреди коридора. Обернулась.
— Согласилась?
— На работу. Уезжаю первого апреля.
Лицо мамы дрогнуло. На секунду Вера увидела там всё — страх, гордость, грусть, радость. А потом маска вернулась.
— Ну и правильно.
— Мам...
— Пирог будешь?
— Мама.
Людмила Павловна смотрела прямо. Спина — прямая. Руки — спокойные.
— Что?
— Скажи что-нибудь. По-настоящему.
Долгая пауза. Где-то на кухне тикали настенные часы.
Мама подошла. Обняла. Крепко, как в детстве, когда Вера разбивала коленки и прибегала домой в слезах.
— Горжусь тобой, — сказала мама в плечо. — Всегда гордилась. Но сейчас — особенно.
Вера обняла в ответ. Мама пахла валерьянкой и корицей. Знакомый запах. Родной.
— Я буду приезжать.
— Знаю.
— Часто.
— Не слишком часто. Мне нужно время смотреть сериалы.
Вера засмеялась сквозь что-то мокрое в горле.
— Какие сериалы?
— Турецкие. Не твоё дело.
Они стояли в коридоре, обнявшись, и Вера думала: вот оно. Вот момент, который она будет помнить. Не оффер, не звонок из поликлиники, не решение. А это — мамины руки на спине, запах корицы, скрип половицы под ногами.
— Мам.
— Что?
— Спасибо. За письмо папы. За... всё.
Мама отстранилась. Провела рукой по щеке Веры — коротко, почти небрежно.
— Иди уже. Пирог стынет.
Они прошли на кухню. Сели за стол с клеёнкой в клетку. Мама разрезала пирог.
За окном качались голые ветки тополя. Скоро — весна. Скоро они покроются зеленью.
Вера откусила пирог. Корочка — подгоревшая, как она любит.
— Вкусно.
— Ещё бы.
Они сидели, пили чай, и молчали. Молчали хорошо — не потому что нечего сказать, а потому что всё уже сказано.
Вера посмотрела на часы. Отцовские, механические. Стрелки двигались.
Без четверти четыре.
Время шло.