В ресторане «Империал» пахло запеченной уткой, тяжелыми лилиями и чужими деньгами. Я поправила манжет своей единственной нарядной блузки, чувствуя, как дешевая синтетика неприятно холодит запястье.
Во главе стола, похожего на взлетную полосу, восседала Элеонора Викторовна. Сегодня ей исполнилось пятьдесят пять, хотя по паспорту и количеству ботокса возраст определить было невозможно. Вокруг нее, как придворные, суетились гости — люди в костюмах, стоимость которых превышала мой годовой бюджет.
Моя дочь Катя сидела напротив, рядом с мужем Игорем. Она была бледная, прозрачная какая-то. Два года брака с сыном «потомственной интеллигенции» выпили из нее все соки. Катя пыталась быть незаметной, но каждое ее движение вызывало у свекрови гримасу, будто у нее разболелся зуб.
— Игорь, передай жене салфетку, — голос Элеоноры прорезал гул голосов, как скальпель. — У нее помада размазалась. Выглядит неопрятно.
Игорь, тридцатилетний мужчина с мягким, как пластилин, лицом, тут же засуетился:
— Да, мамуль. Катюш, вытри, пожалуйста.
Катя дернулась, схватила салфетку и начала тереть чистые губы. Я видела, как дрожат ее пальцы. Под столом я нащупала свою сумку. Там лежал телефон и старая, пожелтевшая фотография. Я ждала.
Конфликт, ради которого я сегодня надела эту блузку, зрел давно. Месяц назад Катя прибежала ко мне ночью. Не плакала — выла. Оказалось, Элеонора Викторовна, эта дама с манерами английской королевы, устроила невестке настоящий ад. Она нашла у Игоря в документах какую-то ошибку, которую сделала Катя, помогая мужу с отчетами. И поставила ультиматум: или Катя живет по ее правилам и терпит любые унижения, или Игорь узнает, что его жена якобы украла деньги из семейного бюджета.
— Мама, она подделала выписку, — шептала тогда Катя, стуча зубами о кружку с чаем. — Игорь ей поверит. Он всегда ей верит. Она сказала, что уничтожит меня, если я пикну.
Я тогда промолчала. Просто обняла дочь. А на следующий день взяла отпуск за свой счет и поехала в поселок Луговое. Туда, где родилась великая светская львица Элеонора, которая тогда была просто Людой.
Официант принес горячее. Катя потянулась за соусником. Неловкое движение — то ли рука дрогнула, то ли Игорь случайно толкнул ее локтем — и густая бордовая капля шлепнулась на белоснежную скатерть. Прямо возле тарелки юбилярши.
Разговор за столом оборвался.
Элеонора Викторовна медленно опустила вилку. Звон металла о фарфор прозвучал как выстрел. Она смотрела на пятно с брезгливостью, с какой смотрят на плевок.
— Удивительно, — тихо произнесла она, но ее услышали все. — Можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки... Никогда.
— Простите, Элеонора Викторовна, я сейчас... — Катя вскочила, лицо ее пошло красными пятнами.
— Не трогай! — рявкнула свекровь. Маска благородства сползла мгновенно. — Ты только грязь развозишь! Господи, за что мне это? Я терпела твою бездарность, твою безвкусицу, но портить мой праздник...
Она схватила бокал с водой и демонстративно плеснула на скатерть, якобы пытаясь застирать пятно, но вода веером полетела на платье Кати.
— Ой, — ядовито усмехнулась Элеонора. — Какая неприятность. Впрочем, тебе все равно, это тряпье уже ничем не испортишь.
Кто-то из гостей хохотнул. Игорь сидел, опустив глаза в тарелку, и старательно резал мясо.
— Пошла вон, — вдруг сказала Элеонора жестко. — Иди приведи себя в порядок. И лучше не возвращайся. Праздник только для своих. Для людей нашего круга.
Катя стояла, мокрая, униженная, готовая провалиться сквозь землю. В ее глазах застыли слезы.
Я медленно отодвинула стул. Ножки противно скрипнули по паркету. Встала. Подошла к дочери. Достала из кармана платок и промокнула мокрое пятно на ее платье.
— Мам, не надо... — шепнула Катя.
— Надо, доча, — громко сказала я. — Очень надо.
Я повернулась к свахе. Элеонора смотрела на меня как на пустое место.
— А вы, Антонина, тоже можете быть свободны. Не портите аппетит гостям своим видом.
— Ты права, Люда, — сказала я спокойно, назвав ее настоящим именем. — Аппетит тут сейчас у многих пропадет.
Элеонора дернулась, как от пощечины.
— Как вы смеете? — прошипела она. — Охрана!
— Игорь, — я не смотрела на сваху, я смотрела на зятя. — Твоя мать очень любит говорить про породу. Про генетику. Про то, что яблоко от яблони.
— При чем тут это? — буркнул Игорь, не поднимая головы.
— При том, сынок. Ты ведь всю жизнь знал, что твой папа — дипломат, которого не стало в командировке в Африке? Герой?
— Заткнись! — взвизгнула Элеонора, вскакивая. — Выведите эту сумасшедшую! Сейчас же!
— Не трудись, Люда, — я усмехнулась. — Я сама уйду. Но сначала я выполню твою просьбу. Ты ведь хотела видеть за столом только «своих»? Достойных людей?
Я повернулась к массивным двустворчатым дверям в конце зала. Все гости, как по команде, повернули головы.
— Теперь можете войти.
Двери распахнулись. Тяжело, медленно.
На пороге стоял мужчина. На вид ему было лет шестьдесят. На нем был простой, но чистый серый костюм, явно купленный в районном универмаге, и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было темным от загара — загара человека, который не на курортах лежит, а в поле работает.
Он снял кепку, покрутил ее в больших, узловатых пальцах и шагнул в зал.
В ресторане повисла тишина. Не та, благоговейная, а тяжелая, липкая. Слышно было только, как звякнула вилка, упавшая у кого-то из рук.
Мужчина прошел несколько шагов и остановился напротив именинницы.
— Здравствуй, Люда, — сказал он. Голос у него был глухой, надтреснутый.
Элеонора Викторовна рухнула на стул, будто у нее подрезали ноги. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Вся ее спесь, весь лоск слетели, оставив испуганную стареющую женщину.
— Ты... — прохрипела она. — Откуда...
— Кто это? — Игорь встал. Он смотрел на мужчину с каким-то странным выражением. Смесь узнавания и страха.
Мужчина перевел взгляд на Игоря. В его выцветших глазах плескалась такая боль и нежность, что у меня защемило сердце.
— Я отец твой, Игорек. Михаил.
Игорь замер. Он посмотрел на мать, ища опровержения, ища привычной уверенности. Но Элеонора сидела белая, как полотно.
— Это ложь! — вдруг закричала она, срываясь на визг. — Это актер! Нищеброд! Они наняли его! Игорь, не слушай! Твой отец был героем!
— Героем? — переспросил Михаил тихо. — Может и героем. Я тридцать лет один жил, тебя не искал, как ты и просила. Думал, счастлив сын. А мне вот Антонина рассказала, как вы тут живете. Как жену свою позоришь.
Он полез во внутренний карман пиджака. Руки у него дрожали. Достал потертый конверт.
— На вот, сынок. Тут свидетельство о рождении. Копия, правда, оригинал мать твоя сожгла, наверное. И фотокарточка.
Игорь машинально взял фото. Я знала, что там. Я сама видела этот снимок в альбоме у Михаила в Луговом. Молодая Люда — яркая, смеющаяся, в ситцевом платье — сидит на мотоцикле «Урал», а рядом стоит Михаил. И у Михаила на том фото точно такой же шрам над бровью, как у Игоря. И тот же разрез глаз. И та же ямочка на подбородке.
Генетику не спрячешь за дорогими костюмами.
Игорь перевел взгляд с фото на старика. Потом на свое отражение в зеркальной колонне. Потом на мать.
— Ты врала? — спросил он шепотом. — Всю жизнь? «Папа — дипломат», «голубая кровь», «мы — элита»... А сама просто сбежала из деревни, бросила его беременная и выдумала себе жизнь?
— Я хотела как лучше! — зарыдала Элеонора. — Ты не должен был копаться в навозе! Я дала тебе все! Образование, статус, квартиру! Ты должен быть мне благодарен!
— Благодарен? — Игорь горько усмехнулся. — За то, что ты сделала из меня сноба? За то, что заставила стыдиться жены? За то, что я всю жизнь пытался соответствовать несуществующему папе-дипломату?
Он скомкал салфетку и бросил ее на стол. Прямо в тарелку матери.
— Пошли отсюда, Катя.
Катя растерянно посмотрела на меня. Я кивнула.
Игорь подошел к Михаилу. Постоял секунду, не зная, что делать. Потом неловко протянул руку.
— Поедемте с нами... папа. Нам поговорить надо. Много о чем.
Гости сидели, притихшие, стараясь не встречаться взглядами с хозяйкой. Элеонора осталась одна за своим шикарным столом. Она смотрела в одну точку, и ее лицо, лишенное маски высокомерия, казалось старым и бесконечно усталым. Империя лжи рухнула от одного щелчка.
Мы вышли на улицу. Весенний вечер был прохладным, но воздух казался сладким после затхлости того зала.
Катя плакала, уткнувшись в плечо мужу. Игорь гладил ее по волосам и что-то шептал. Впервые за два года я видела в его глазах не пустоту, а что-то живое. Осознанное.
Михаил стоял в сторонке, крутил кепку и курил дешевую сигарету.
— Спасибо вам, Антонина Петровна, — сказал он мне тихо, когда я подошла. — Не думал я, что свижусь. Думал, так и уйду.
— Вам спасибо, Михаил Ильич. Что приехали. Что не испугались.
Через неделю Игорь и Катя подали на развод... с его матерью. Они съехали с элитной квартиры, которую снимала для них Элеонора, и сняли двушку в спальном районе. Игорь уволился из фирмы отчима и пошел работать простым инженером — туда, где, как оказалось, у него действительно был талант.
Элеонора Викторовна пыталась звонить, угрожала, потом умоляла. Даже в больницу ложилась с «сердцем». Но Игорь был непреклонен. Ту пуповину, которую она наматывала на его шею тридцать лет, он перерезал одним махом.
А вчера мы ездили в Луговое. Помогали Михаилу чинить крышу. Я смотрела, как Игорь, неумело держа молоток, смеется над шуткой отца, как Катя накрывает на стол в саду, и думала: не важно, какая у тебя кровь и сколько дипломатов в роду. Важно, чтобы за столом сидели люди, а не манекены. И чтобы дверь была открыта для правды, какой бы горькой она ни была.
Спасибо всем за донаты ❤️ и отличного настроения