Забросив за спину самодельный рюкзак из мешковины, я посмотрел на когда-то родные окна. Отец умер неделю назад, эта даже на кладбище не была. После смерти матери отец сошёлся с женщиной. Я не был против, но она повела себя плохо. Я так считал. Постоянные крики, приказы, оскорбления. Я решил уйти, куда, ещё не решил, главное чтобы быть подальше от неё.
На железнодорожном вокзале я сел на лавочку. На те копейки, что у меня были, купил мороженное. Наслаждаясь им, смотрел на проходящих мимо людей. Кто-то торопился, кто-то спокойно ждал своего поезда.
- Куда едешь? – спросил голос справа.
Я повернулся, рядом сидел милиционер.
- Ещё не знаю, - это было всё, что я смог ответить.
- Третий час за тобой наблюдаю. Поезда проходят, а ты не уезжаешь, - милиционер пригладил небольшую бородку.
- Я не знаю куда ехать, - сознался я.
- А дом?
- Плохо там.
- Документы есть?
- Есть!
Я показал бумажку выданную в совхозе, в ней значилось, что я на молотилке отработал в три раза больше нормы.
- Хорош документ, - сказал милиционер, - пошли.
Милиционер привёл меня в отделение. Я с ужасом посмотрел на маленькую комнату закрытую решёткой из толстых металлических прутьев.
- Ешь, - милиционер придвинул ко мне чашку с варёной картошкой и нарезанным солёным салом.
С большим аппетитом я съел угощение.
- Теперь рассказывай.
Я рассказал всё о своей жизни без утайки. Пожаловался на мачеху, вспомнил добрым словом отца.
- Тебе лет сколько?
- Семнадцать, - ответил я, приврав год.
- Так, - милиционер допил чай, прежде чем принять решение, - у меня ночевать будешь. Завтра старший сын приедет, он в военном училище служит, может чего за тебя и получится.
- Я военным быть не хотел! – возразил я.
- А какой у тебя выбор? Там кормёжка, обмундирование, глядишь и в люди выйдешь. Решено. Пока сиди здесь.
В квартире Егора Егоровича, так представился милиционер, было чисто и уютно. Как оказалось он жил один, жена умерла уже давно при родах младшего сына. Поужинав, легли спать. Мне досталась скрипучая кровать, страшно было даже повернуться на другой бок, боялся разбудить Егора Егоровича.
Утром меня разбудил разговор двух мужчин в соседней комнате. Они спорили, прислушавшись, понял, что из-за меня.
- Хороший парень, я людей вижу. Возьми в училище, - говорил Егор Егорович.
- Пап, как? У него ведь документов нет, - возражал голос помоложе.
- А ты сделай! Пропадёт ведь человек.
Через неделю я был зачислен в военное училище.
Прошёл год. Мне в училище понравилось, как говорил Егор Егорович: «Кормёжка, крыша над головой, обмундирование». Его старший сын не выделял меня среди других курсантов. Присматривал со стороны. Два раза я ездил в увольнение к своему доброжелателю. Двадцать второго июня 1941 года на утреннем построении училища нам объявили о начале войны.
События закрутились, завертелись. Кем-то было принято решение курсантам первого и второго курсов присвоить звание младших сержантов и отправить в действующую армию. Курсанты третьего и четвёртого курсов оставались учиться.
Военным эшелоном нас доставили на какую-то станцию. Здесь формировался стрелковый батальон, которым должен был командовать майор Тихий. Нас, сержантов, распределили по взводам, назначив ими командовать. Когда я увидел свой, то даже испугался. Передо мной стояли бойцы в два раза старше, а может и больше, посмеивались в свои усы, бороды. Надо сказать, что в первые дни войны в войсках было что-то похожее на анархию, хотя точного определения это слова я тогда не знал. Командовали все кому не лень, хорошо, если попадался толковый командир, майор Тихий был из таких. Построив нас возле пакгауза, он трижды прошёл вдоль всего строя. Мне запомнились его глаза, в них была уверенность и бесстрашие. А дальше что? Дороги, дороги, дороги!
В сентябре того же года наш полк занимал оборону на правом берегу небольшой речки. Окопались, хотя времени на это у нас было очень мало. Первые немцы, которых я увидел своими глазами, появились на поляне ровно в четырнадцать ноль, ноль. Шли вольготно, курили, смеялись. Бойцы от этого нервничали. Не доходя до наших траншей метров триста, противник залёг. Послышались слова удивления бойцов и приказы ротных укрыться. Вот тут и началось. Свист мин, гул снарядов, а потом ещё и самолёты вражеские прилетели. Досталось нам крепко, санитары едва успевали относить раненых подальше от траншеи, мне пришлось выделить им в помощь пятерых бойцов, сами бы они не справились. В этот день мы отбили три атаки противника. От взвода моего сокурсника Димки Рябого осталось пятеро бойцов, взял их к себе.
Ночь была тихой, если не считать пулемётные очереди врага в нашу сторону. Утром отбили ещё одну атаку, артиллеристы подбили четыре немецких танка. Оставшиеся три уехали домой, уводя за собой пехоту, не солоно хлебавши. Маленькая, но наша победа. Ко мне подошёл лейтенант, командир роты, к сожалению не помню его фамилию, а запомнился он мне тем, что всё время шутил. В народе таких называют «шут гороховый», ни слова без шутки. Скажу честно, доверия он у меня как командир не вызывал. Поправив чуб, торчащий из-под фуражки, с весёлой улыбкой, которая никак не соответствовала ситуации, приказал: «Ты в том кустарнике позицию займи. Когда враг в наступление пойдёт, ударишь с фланга. Там патроны привезли, набивайте карманы!». Сказал и ушёл, а мне думай, что делать, я ведь тоже командир. Запаслись боеприпасами и, сделав крюк, вышли на указанную позицию. Не окапывались. Никто не знал, сколько нам здесь находится, поэтому понапрасну тратить силы бойцов я не стал. До конца дня два раза немцы нас бомбили, но открытой атаки не было. Я решил так: «С рассветом пойдут!».
Пошли. Три танка, три бронетранспортёра, до роты пехоты двигались в сторону нашей обороны. Я молчал, считая, что открывать огонь по противнику ещё рано. Подошли ещё солдаты, выстроившись в линию длиной метров сто, пошли в атаку. Теперь можно. Я уже знал метких стрелков из своего взвода, поэтому им был отдельный приказ: «Стрелять по самым последним солдатам врага!». Нужно было вызвать у противника панику, чтобы он не понял, откуда ему угрожает опасность. Нам это удалось. Немецкие солдаты бегали по поляне, стреляя во все стороны. Тут мы и ударили всей оставшейся у нас силой. И снова наша победа, враг отступил, а вечером отступили и мы. Обороняться было некому и нечем.
Наступил март 1942 года. Дорог не было, вместо них была густая жижа непонятного цвета. Наша рота выбила немцев из деревни. Хорошо они там обосновались! В погребах двух домов мы нашли продовольствие, а в колхозном амбаре склад с боеприпасами. Деревня видимо и до войны на ладан дышала, многие дома были давно брошены, а потом и оставшееся население ушло. Нас встретили только три тощие собаки, которых мы накормили. Отыскав пригодные для жилья три дома, мы свезли туда раненых. Позаботились о дровах, тепло для раненого - это половина здоровья. Рота ушла, а мой взвод остался в качестве охранения, противник был совсем рядом. Уже поздно ночью я проверил наш госпиталь. Кто-то спал, кто-то стонал. Были и те, кто просил закончить его мучения. Три сестрёнки, с опухшими от недосыпа глазами, заверили меня, что они за всеми приглядят. Возле каждого дома я поставил часового. Мало ли чего понадобиться медперсоналу.
Не знаю, сколько было времени, но то что глубокая ночь это точно, я проснулся от взрыва. Он был совсем рядом, в соседнем доме, где находились раненые. Одеваться времени не было, бойцы выбежали, кто, в чём был. Кто-то босиком даже. Из окна соседского дома шёл дым, мы все бросились туда, но потом заметили, что в сторону от нас удаляются человеческие фигуры. «Немцы!». Я отдал приказ преследовать, а сам поднялся на крыльцо, где меня встретила медсестра. «Десять их было, трое в доме осталось. Маша гранату взорвала, а то перестреляли бы всех!» - прошептала она и упала раненая на землю. «Догнать!» - крикнул я бойцам. Такой приказ был не нужен, все понимали, что этих извергов отпускать нельзя.
Через час бойцы привели трёх немецких солдат и офицера.
- Других уничтожили, - доложил командир отделения Грачёв.
- Ставь их у стены! – распорядился я, вне себя от гнева.
- Шикарно будет пули на них тратить, - возразил Грачёв.
- Что предлагаешь?
Грачёв показал глазами на большую лужу. Трое бойцов посветили на неё фонариками.
- Давай! – согласился я.
Немецкий офицер вопил, да, именно так. Говорил, что у него есть жена и дети. Его слова перевёл тот же Грачёв, он немного знал немецкий. Не помогли фрицам мольбы о пощаде. О том, что случилось в деревне, стало известно командованию. До самого конца войны и после её, ко мне по тому поводу претензий не было.
Пока я окончательно не оправился от контузии, в конце сорок второго года меня назначили командовать взводом бытового обеспечения. Что это на войне? Охрана госпиталя, работа бойцов, таких как я раненых, на кухне и в прачке. Основной моей задачей была доставка продовольствия на линию фронта. Там было так: я на грузовике привожу кашу, хлеб в условленное место. Там бойцы раскладывают это хозяйство по термосам и ногами уносят в свои подразделения. Ничего вроде бы сложного и опасного, но надо знать, что немец в те года в небе силён был. Вот я как-то и попал в такую заварушку.
Выехали мы, водитель что-то напевал мне незнакомое. Дорога вывела нас на широкое поле, это место считалось очень опасным. Половины его не успели проехать, как в небе показался самолёт.
- Немец, командир! – крикнул мне водитель и стал вести машину зигзагами.
Я приготовил к бою свой ППШ, но мой шофёр только улыбнулся.
- За кабиной в брезенте немецкий пулемёт, патронов воз, - сказал он.
Переждав очередной налёт немецкого самолёта, который обстреливал нас из пулемёта, я на ходу перелез в кузов. Под брезентом действительно оказался пулемёт. Расправив «ноги» вражеского оружия, я ожидал следующего налета, и он не заставило себя ждать. Заходя на нас на бреющем полёте, немец дал две длинные очереди, я слышал, как его пули бьют по кузову машины. Я ответил не жалея патронов. После третьего захода, немец улетел. Может, испугался ответа, а может боеприпасы закончились. Опять же на ходу я перебрался в кабину, водитель был ранен, я хотел перевязать его, но он отказался. «Домой приедем, а там уже и перевязка» - сказал он. Кашу ещё разобрать не успели, как он умер.
В июле 1943 года меня перевели в полковую разведку, я всё так же командовал взводом. Накануне нашего наступления в тыл врага были высланы группы разведчиков. Нужна была любая информация о противнике. Я с шестью бойцам добрался до первой траншеи. Наблюдали за ней больше часа, нужен был «язык» да не абы какой. Отрядив двоих, чтобы они подобрались ещё ближе к траншее, остался ждать. Разведчики вернулись.
- Пулемёт, при нём трое солдат. Бдят. Один под плащом сидит.
- Берём того, который под плащом, простому солдату такое не положено.
Управились быстро и без шума. Я оказался прав, от моросящего дождя укрывался молодой лейтенант. Он шипел на нас, но кляп в его рту обеспечил безопасность нашего отхода. При нём была сумка, позже оказалось, что в ней письма немецких солдат домой. Мне прочитали парочку. В них немцы жаловались своему богу на русских бойцов, мол они не дают им победить в этой войне и вернуться домой. Насколько мне известно, все письма были отправлены адресатам, а уж как это произошло, я не знаю.
На войне ты всё время кому-то обязан жизнью. Отстрелялись точно артиллеристы, значит, сопротивление врага ослабнет. Сильно выручала авиация, её удары уничтожали целые немецкие гарнизоны. Хочу рассказать про одного бойца, снайпере Ахмедове. Он был родом из Дагестана, много рассказывал нам про горы. До войны работал шофёром, собирался жениться, но война спутала его планы. Он объявил родителям, что женится после войны и ушёл добровольцем на фронт.
Сентябрь сорок третьего, мой взвод получил задание добыть «языка». Вышли поздно вечером, Ахмедов сопровождал нас. По всем правилам он не должен был участвовать в самой операции, а остаться прикрывать основную группу. Так и поступили. «Языка» мы взяли, это был ефрейтор, сапёр, но нашумели. За нами увязалась погоня. Дойдя то точки, где нас ждал Ахмедов с ещё одним бойцом, я услышал выстрел и крик за спиной. Потом ещё выстрелы и ещё. Метким огнём Ахмедов отбил у преследователей охоту идти за нами. В ходе короткого боя он уничтожил трёх солдат и офицера. Сведения, полученные от немецкого ефрейтора, были очень важными, меня и Ахмедова наградили орденами Красной звезды.
Это зимой уже было, кажется в феврале. Мой взвод получил необычное задание, нужно было освободить из вражеского плена четырёх танкистов, они накануне попали к немцам, когда их машина заглохла. Были кое-какие сведения, где они находились, но они были не проверенные. В нашем блиндаже прошло совещание, высказывались все бойцы. Такую практику ввёл я. Как говорится одна голова хорошо, а две лучше. Решили запастись продуктами и терпением, предполагалось долго наблюдать за небольшой деревушкой, где предположительно находились наши танкисты.
Подкрались к крайнему дому, залегли, стали смотреть что происходит. Ночью началась метель, снизив и без того плохую видимость. После трёх часов я решился на отчаянный шаг. Держа оружие наготове, вошёл в дом, за которым мы укрылись. Возле печки сидела старушка, горела лучина, едва освещая комнату. К моему появлению она отнеслась равнодушно, мне даже показалось, что она больна. Я поздоровался, старушка не ответила, только голову в мою сторону повернула. Я поздоровался ещё раз, показалось, что она меня не слышала, та кивнула в ответ.
- Скажите, а Вы русских не видели здесь, они в чёрной форме? – спросил я.
- Я не слепая! Видела вчера. Их в доме, что через три от моего, держат. Васька, внук, говорит, что там охрана.
- Это понятно, что охраняют. Спасибо.
- Вы когда придёте?
- Скоро, бабуль, скоро, - заверил я старушку от имени всей Красной армии.
- Это хорошо.
Старушка повернулась к окну и снова замерла.
Дом, где держали танкистов, мы обошли с двух сторон. Охрана действительно была. Двое солдат стояли у крыльца, ещё двое за домом. Метель усилилась, это было нам наруку. Часовых сняли быстро и тихо, ещё два немецких солдата грелись в доме у печки, видимо это была смена уличным. Управились и с ними. Танкисты лежали связанными на полу. Задача выполнена на половину, но одна беда – танкисты были босыми. Я отдал приказ разуть немцев, тут уж было не размеров, обули пленных во что было. Уходя, один из моих разведчиков заминировал входную дверь тремя немецкими гранатами, эх, и любили же мы оставлять такие подарки, вот только ни разу не видели, как их принимает враг.
Не обходилось на фронте и без курьёзов. После госпиталя в мой взвод пришёл боец. Разведчики стали звать его Ванюшей. Детина два метра ростом, в плечах двоих надо. Подходящее имя. Приспособились мы на Ванюше возить пленных. Раньше оно как было, свяжешь «языка» и тащишь его за собой по очереди, а тут проще было. Клали немца на спину Ванюши, привязывали, тот пёр взрослого мужчину, даже не замечая груза. И вот, значит, взяли мы немца, тот до отхожего места отошёл. Портки на него одевать некогда было, привязали к Ванюше и стали отползать. Вернулись, немца в штаб, а Ванюша тут и говорит: «Командир, ранен я». Я распорядился проводить разведчика в санвзвод, а тот: «Не надо в санвзвод, засмеют!». Оказалось, что немец по дороге обделался со страху, испачкав спину Ванюши. Весь взвод, смеясь, катался по полу. Потом, после каждого выхода группы у Ванюши спрашивали, не ранен ли он. Такое было.
Начало августа 1944 года мы в Белоруссии, враг бежит. Получил задание разведать брод, он находился возле деревни. Брод бродом, а нужно сначала деревню проверить. Пришли днём, ночью что увидишь? Обратили внимание на скопление немецких солдат возле большого сарая, были среди них и полицаи. У меня во взводе существовало правило, этих не пленить, уничтожать на месте. Вдруг видим, ведут немцы людей, человек пятнадцать гражданских, старики, дети и всех в сарай заводят.
- Командир, сожгут их живыми! Я о таком слышал! – обратился ко мне Ванюша.
- Знаю, наслышан.
Продолжаем наблюдать. Немецкие солдаты во главе с офицером разместились в трёх грузовиках и, поднимая пыль, уехали. Оставшиеся полицаи стали закрывать ворота в сарай, подносить к его стенам солому, чего-то на неё лить. «Вперёд!» - скомандовал я. Бой был недолгим, по военным меркам его почти совсем не было, полицаи быстро сдались, хоть их и было больше. Ванюша выломал запор на воротах сарая, из него стали выходить люди, женщины и дети плакали. Полицаев загнали в сарай и подожгли. Вот немецкий офицер обрадуется, увидев зарево! Про брод уже не было и речи, сопроводили людей в подразделение. Командир полка, узнав, что задание не выполнено, грозился трибуналом, но когда ему рассказали, кого мы привели, извинился.
Самым страшным для меня на фронте было терять боевых товарищей. Ведь мы не только ели из одного котелка и грызли один сухарь на двоих, но воевали плечом к плечу, а это больше чем родственные связи. За всю войну я не получил ни одного письма, писать было некому. Иногда я просил разведчиков прочитать мне письмо из его дома. Слушая, представлял, что и мне когда нибудь придёт такое же, полное любви письмо, что я буду читать добрые строки написанные химическим карандашом. Но, увы.
В феврале 1945 года я был серьёзно ранен. После нашей вылазки немцы открыли на нас настоящую охоту. Оставшись с Ванюшей прикрывать отход группы, я получил пулю в грудь, которая повредила позвоночник. Ванюша меня вынес, будучи сам раненым. Нас обоих увезли в госпиталь в Минск, где мой товарищ тихо скончался во сне. Моё лечение было сложным и долгим. В мае мы всей палатой проснулись от грохота выстрелов, шипения осветительных и сигнальных ракет. В палату вбежала медсестра: «Мальчики, Победа!» - крикнула она. Мою кровать придвинули к окну, чтобы и я мог видеть этот салют. «Мальчики», мужчины некоторым было под пятьдесят лет, плакали, обнимаясь.
Моё лечение продолжилось. Выписали меня почти здоровым. Бегать я, конечно, не мог, но ходил без палки, уже счастье. Недолго думав, я приехал к Егору Егоровичу, больше было некуда. От соседей узнал, что он погиб на фронте в первый год войны, воевал в составе сводного батальона НКВД. Нашёл его старшего сына, тот всё также служил при военном училище. Много пил, не мог себе простить, что не уехал на фронт. Он уговаривал меня продолжить обучение, я отказывался, ссылаясь на здоровье, на что он мне сказал: «Ты не один такой».
Я был зачислен на факультет разведки. В первый учебный день в аудиторию вошёл пожилой полковник, наш преподаватель. Он обвёл взглядом курсантов, после закрыл лицо ладонями. Справившись с волнением, он тихо сказал: «Ребятки, научите меня воевать!». Ребятки сидели за партами, на их кителях были медали и ордена, в волосах седина, а ведь многим было меньше двадцати пяти лет.
После окончания училища, по состоянию здоровья, я был оставлен там на преподавательской должности. На пенсию вышел подполковником в пятьдесят пять лет. Был приглашён в совет ветеранов, занимался розыском информации о пропавших без вести.
От автора: Куликов Дмитрий Иванович скончался в 1994 году. Ещё долго на его домашний адрес приходили письма от выпускников училища, которых он научил азам разведки. Бывшие курсанты воевали во многих горячих точках планеты. Думаю, что они говорили ветерану спасибо за науку.