Не могу вспомнить, чтобы когда-то мечтала о сказочной семье — наверное, просто хотела счастья, обычного человеческого счастья. Без лишних драм и высоких слов, без страстей, как в дурных сериалах. Но, как оказалось, у каждой женщины — своя сказка. У меня — с привкусом горечи и смешками за спиной.
Женившись на Диме, я знала: семья у него хорошая. Мать — строгая, но справедливая, отец — не пьёт, на даче возится, вроде всё ладно. А вот сестра… Сначала казалось: обыкновенная забота о брате, ревность даже немного тронула — видно, как она переживает, чтобы "его никто не испортил". Я тогда посмеялась: "Нина, да он уже взрослый, и сам знает, что к чему." Ответила всё по-доброму, думала, сдружимся со временем…
Первый год после свадьбы, конечно, был весь в ритме — ремонт, переезд, суета. Дима на работе с утра до вечера, я крутилась, как белка, чтобы ещё и ужин, и уют, и отчёты на работе не просрочить. Нина у нас гостья частая — за неделю раза три точно могла заглянуть. То с тортом, то просто "проведать брата", то вещички свои забрать (оставлять у нас что-нибудь она любила с первого же визита).
Сначала её визиты казались милыми и уместными. Брату она несла шарфик, который, как уверяла, сама ему вязала ещё школьницей; ну надо же — сколько нежности. А вот мне... – "А ты что, опять в этих тапочках? Ну не знаю, невестка, уют не в тапках, а в душе, ха-ха!" — так, вроде шутит. Я улыбаюсь, всё принимаю, даже в себе копаться начинаю — может, правда смешно? Да и что такого, свекровь меня принимает, муж любит — зачем на болтовню обижаться? Думала, само пройдёт...
— Ой, Свет, чай у тебя какой-то… Не нашла зелёного? Ну ладно, потерплю… — потом задерживается взглядом на моей кофточке: — Оригинально, конечно. Но синие тебе не идут, правда-правда! Зато вот пирог у тебя ничего, хвалю! — и улыбка, как будто только что меня обласкала, а не уколола на ровном месте.
Одно слово — золовка.
Казалось, если даже я потеряю самообладание, всё равно из этого выйдет шутка, ничего более. Ведь, взрослые люди, семья… Может, потому и старалась не замечать. Но каждый её визит оставлял после себя лёгкий налёт — как пыль, которую не видно, пока не проведёшь пальцем. А потом становится тяжело дышать.
Время шло, и пыль неприятных фраз копилась. Я уже научилась просчитывать наперёд: когда ждать визит Нины, с какими словами она войдёт, над чем посмеётся. Иногда мне казалось — вот же, сценарий готов, словно кто-то смеётся надо мной издалека. Вроде бы стараешься понять человека: у Нины отец строгий, с мужчинами ей не очень складывалось, может, брат для неё — последний крепкий якорь. Я даже жалела её порой… Пыталась поддерживать разговор, спрашивать о работе, о планах — чтобы стало чуть теплее между нами.
Но чем дальше, тем сложнее было делать вид, что ничего не замечаю. Поначалу Дима защищал меня, «мам, ну хватит, Свете тяжело», «Нин, не цепляйся к ней!», но со временем начал отшучиваться вместе с сестрой. Тут я внутри немножко сжалась. Как будто в моей квартире потихоньку качается качели — и я всё время на этой доске: то вверх, то вниз. Иногда хотелось спрятаться в ванне и рыдать, но кто будет мыть посуду, стоять у плиты, встречать мужа вечером?
— Дим, — осторожно спрашивала я, когда закрывалась за гостями дверь. — Ты заметил, как она со мной разговаривает?
Он чесал затылок, улыбался неловко:
— Она так всех подкалывает… Не обращай внимания, Светонька.
Слово за слово — снова «не принимай на себя». А ведь и вправду — можно же не принимать, но если говорят тебе раз за разом: «вот тут неправильно, и там не так, а вот здесь вообще ужас», — то хоть замолись, а уши свою часть услышат.
Особенно меня задела одна сцена, когда мы с Ниной остались на кухне. Дима отвёл отца на балкон показывать, как он закрепил спутниковую антенну. Мы режем салат, Нина роняет:
— Ты, конечно, молодец, что на тебя Димка женился. Хотя, я думаю, если бы до конца посмотрел, нашёл бы кого… ну, посильнее.
Я аж ножом по доске царапнула. Она посмотрела удивлённо, а потом, будто осознав что лишнее брякнула, добавила:
— Но это вообще не о тебе! Не бери в голову!
Настроение упало на дно. Сердце как закружилось внутри, руки задрожали так, что чуть не уронила тарелку. Тогда впервые мелькнула мысль — а не слишком ли я стараюсь для тех, кто моего старания вовсе не ценит? Но снова себя одёрнула: семья, муж, пусть...
С тех пор воздвигла потихоньку свои крепости — стала по вечерам читать на балконе, телефон перед визитами золовки часто "разряжался", да и пироги печь — всё реже. Но они и не замечали. Смех, веселье — для меня, словно кто-то шутил на другом языке.
А ведь были и хорошие моменты. Иногда Нина по-доброму расспрашивала о моей маме или вспоминала детство, хохотала с Димой до слёз, и я почти верила: прорвёмся.
До одного вечера.
Был конец апреля, пятница. После работы я пришла пораньше, устала жутко, на улице уже светло до самой ночи, всё какое-то прозрачное стало — даже мысли не прячутся друг от друга. Дома никого ещё не было, села в кресло, наконец выдохнула. Слышала, как щёлкнул замок — Дима и кто-то ещё. Голоса — звонкие, весёлые.
— ...Ну вообще! Ты просто герой, Димка! — закричала Нина на весь коридор.
— Да ладно, брось, ты меня перехваливаешь… — та самая особая интонация.
Я встала — вроде по хозяйству бы помочь, но что-то остановило, замедлило шаг. Дверь в прихожую была приоткрыта, и в просвет я увидела… Нет, не было ничего такого откровенного, как в сериалах, ничего, что можно было бы показать в суде или снять на видео. Всё казалось обыденно: брат и сестра обнимаются, шутят... но слишком уж тесно, слишком уж легко.
Нина что-то шепнула Диме на ухо, тот рассмеялся, и вдруг она дотронулась до плеча — как-то по-хозяйски, по-женски. Их глаза встретились, и было в этом взгляде что-то чужое и неправильное. Что-то, чего я видеть не хотела… но не могла не увидеть.
В тот момент что-то оборвалось внутри. Как будто вдруг зеркало покрылось паутиной трещин.
Я вышла в коридор спокойно, как, наверное, никогда не выходила. Увидев меня, Нина отпрянула, засуетилась, стала хлопотать с сумкой:
— Свеет, ты уже дома! Как хорошо! Я тут твои огурцы в баночке нашла, можно взять?
Я кивнула машинально, чувствуя, как леденеет изнутри. Дима всё никак не мог встретиться со мной взглядом. И тут я поняла: больше я не буду молчать. И не буду защищаться.
— Нина, — сказала я тихо, но отчётливо. — Я бы попросила тебя уходить. И… — чуть запнулась, — пожалуйста, больше не приходи сюда без приглашения.
Видели бы вы её лицо! Глаза — огромные, как две тарелки. Щёки покраснели, губы побелели. Она что-то пробормотала, схватила сумку и выскользнула из квартиры, хлопнув дверью. Дима смотрел то на меня, то на дверь, не зная куда себя деть.
А я… я вдруг ощутила освобождение — не полное, но как будто вдохнула впервые за много месяцев.
После того вечера всё поменялось. Казалось бы, что особенного? Просто слова — «я бы попросила тебя уходить». Но я повторяла их про себя всю ночь, будто мантру, оборачивающуюся то тревогой, то какой-то странной гордостью.
Дима долго молчал. Мы не ссорились — ходили по квартире бок о бок, едва слышно переговаривались о бытовых мелочах, но между нами появилась невидимая стена. Гораздо тише, чем обычно, гудел холодильник — или это просто мне казалось?
На следующий день Нина не позвонила. Её не было ни на семейном ужине у родителей, ни в воскресенье, когда Дима по привычке собирался к ним в гости. Видимо, она всё передала через маму: та робко звонила мне и спрашивала, всё ли у нас в порядке.
— Светочка, это… Не было ли какой неловкости? Ниночка переживает, говорит, ты на неё обиделась… — взволнованно жужжала трубка.
Мне хотелось крикнуть: «Да у меня внутри буря! Всё разворочено!» Но я лишь тихо сказала:
— Нам всем нужна пауза, Мария Павловна. Пожалуйста, поймите.
Мария Павловна вздохнула, замялась, потом сказала:
— Я надеюсь, вы с Ниной помиритесь. Вы же почти родные!
Но в этот момент я уже знала: не будем. Не сейчас и, может, не через год.
В ту ночь, когда Дима лёг спать рядом — такой усталый, такой помятый, что даже храп был другой, — я долго смотрела в окно. Фонарь за стеклом отбрасывал странные, переливчатые тени на шторы, и мне вдруг стало очень жалко себя. И — немного, совсем немного — жалко Нину. Ведь у неё, наверное, тоже в душе путаница, страх быть забытой и ненужной.
Но главным было чувство освобождения. Это же невероятно — осмелиться сказать: «Больше не надо. Хватит». Я, может, не герой… но в ту ночь я стала собой.
— Света, — Дима вдруг прошептал во сне, даже не просыпаясь. — Не бойся, я всё решу… — и от этого тихого, детского звука у меня защемило сердце. Ведь он ведь правда не знал, как быть.
Утром мы сели друг напротив друга с кружками кофе. Я переложила слова с одного края языка на другой, примеряя, чтобы не ранить, но и не промолчать:
— Дим, я не могу больше притворяться, как будто ничего не случилось. Для меня очень важно, чтобы мой дом оставался… моим. Я не хочу вечного напряжения. Если ты хочешь видеть Нину — пожалуйста, но только где-то вне стен нашей квартиры. Я не справляюсь, если честно.
Он молча слушал, лишь кивнул — и только когда я закончила, прошептал:
— Я не знал, что тебе так больно. Мне казалось, ты справляешься… Мне жаль.
В тот момент у меня случился первый за долгое время приступ слёз. Не потому что больно — потому что легче стало, проще.
С тех пор многое изменилось. Нина перестала приходить просто так — да и Дима с матерью теперь встречались вечером у родителей. Но наш дом стал… другим. Не совсем идеальным, не без воспоминаний, но спокойным. Я по вечерам садилась на балкон с книгой, Дима приходил, садился рядом молча — просто чтобы быть.
Иногда я думала: может, мы с Ниной ещё поговорим спокойно, без упрёков. Может, и простим друг другу всё — однажды, не сейчас. Но главное, что я поняла: собственная граница — не зло, а необходимость.
Только об этом знаешь не сразу — а когда уже пройдёшь свой маленький семейный бой.
Прошли месяцы. Время будто разложило всё по полочкам, как мой привычный ящик с нитками и пуговицами, в котором сначала казалось, что полный хаос, а как разберёшься — всё становится на свои места.
С Ниной мы встретились случайно, летом, в парке, где она гуляла с внучкой. Сначала я хотела отвернуться, сделать вид, будто не заметила — сердце сжалось так, что едва не забыла, как дышать. Но она подошла сама. Остановилась на расстоянии вытянутой руки, глядела испытующе, в её глазах мелькнули и тревога, и боль.
— Здравствуй, Свет… — зашептала она. — Я… прости меня, если сможешь.
Мне казалось, что я не услышала главного, что слова её — как треснувшая чашка, вроде целая, а попей из неё чай — всё равно капнет на скатерть, оставит след тонким темным кружком.
Мы постояли, переминаясь, слушая, как внучка рассмеялась где-то на скамейке. Я всё ещё ощущала внутри себя остатки злости, но она уже не жгла. Только упрямое ощущение, что это было правильно — сказать «стоп».
— И ты меня прости, Нина, — выдохнула я наконец. — Мы ведь обе старались, просто по-разному.
Она кивнула — вполне по-матерински сдержанно, как будто ничего особенного между нами не произошло. Но я вдруг почувствовала: прощение — это не для неё. Для себя. Чтобы больше не сжиматься от обиды каждый раз, когда кто-то звонит в домофон.
Домой я возвращалась уже другая — чуть мягче, чуть усталей, но… свободней.
На кухне тихо сопел за столом Дима, ковыряя в телефоне гречку. Я без слов села рядом, положила ладонь ему на плечо. Привычно — легко. Как будто и не было всех этих бурь.
Иногда, поздними вечерами, мы с ним снова спорили из-за ерунды — из-за того, как складывать полотенца, — но внутри уже не было страха, что дом перестанет быть моим местом силы.
Потому что однажды ты учишься не ссориться со всем миром сразу. А только за то, что тебе по-настоящему дорого.
И тогда, даже если прощение приходит не сразу, оно всё равно приходит. Старится вместе с тобой, как твои любимые чашки — с тонкими трещинками, но всё ещё целые.
***
Наверное, это и есть самое ценное. Быть дома — среди своих обид и примирений, каждый раз выбирать себя, но и не забывать про других. Чашка за чашкой, разговор за разговором, тёплый свет жёлтой лампы на вечерней скатерти… И мир постепенно становится своим — даже если не всегда простым.