Экипаж ледового борта всегда настороженно относится к присутствию на самолёте посторонних людей, особенно, если это касается представителей прессы. И не потому, что лётчики и гидрологи не уважают корреспондентов и операторов, просто эти специалисты частенько забывают, что воздушное судно поднято в небо не из-за них и на его борту идёт гораздо более важная работа. Вот почему любая помеха, созданная гостями, может иметь самые непредсказуемые последствия. В ночном полёте, ослеплённый осветительным оборудованием гидролог, может не разглядеть и пропустить навигационное разводье, так необходимое для движения каравана в сплочённом десятибалльном ледовом массиве. Слоняющийся по самолёту и донимающий всех своими вопросами корреспондент, может нарваться и на крепкое словцо, если станет задавать их в неподходящий для этого момент. Например, во время разворота воздушного судна у высоких берегов, когда внимание лётчиков сосредоточено на выполнении этого опасного манёвра.
Да и рождающиеся после таких полётов материалы порой оказываются не совсем корректны.
«Сахарные головы торосов мелькали под крыльями нашего самолёта с головокружительной быстротой. Высота 10 метров. Мы мчимся к ледоколу, корпус и мачты которого едва различимы в тумане. Будем бросать вымпел…» — строчил один такой писатель, попавший к нам на самолёт в Черском по заданию одной из столичных газет. Хорошо, что в конце полёта он показал своё сочинение командиру.
— Ты хочешь, чтобы меня в тюрьму посадили? — возмутился Максимыч.
— А что? — искренне удивился журналист. — По-моему, неплохо, — добавил он утвердительным тоном.
— Вот что, мы так не летаем. А будешь глупости писать — пойдёшь в Анадырь пешком, — парировал командир.
Корреспондент сморщился и обиженно поджал губы, он так и не понял, что же не понравилось пилоту.
До прибытия в Анадырь экипажу предстояло выполнить пять разведок, а это 50 часов напряжённого труда лётчиков и гидрологов в течение пяти суток.
Уже на мысе Шмидта у нашего пассажира был готов материал и он его пытался отправить в редакцию по телефону прямо из гостиницы. Связь с Москвой была плохая и для передачи статьи приходилось сильно повышать голос.
— Самолёт Ил-14 летит гяльсами, — кричал журналист в телефонную трубку.
— Да. Да. Гяльсами. Гяльсами, — продолжал он уверенно орать переспросившему его человеку на противоположном конце провода.
— Да не «гяльсами», а галсами, — поправил корреспондента проходящий мимо гидролог.
— Конечно, конечно, — живо откликнулся журналист и, исправившись, крикнул в телефон:
— Самолёт летит гильсами, гильсами летит самолёт.
Юрка только рукой махнул и, не останавливаясь, пошёл в свой номер, а женщина-администратор тихонько улыбнулась, склонив голову и закрыв лицо длинными волосами.
На следующий день Берингово море встретило самолёт отчаянной болтанкой. Воздушная болтанка в отличие от плавной корабельной качки — резкая и разнонаправленная. Мало того, что самолёт кидает вверх-вниз, его ещё и из стороны в сторону бросает. Рабочий стол гидрологов то вдруг стремительно накатывает на сидящего за ним человека и тот буквально влипает в него носом, то неожиданно уходит вниз и тогда приходится ловить улетающие навигационные инструменты и ручки с карандашами. В общем, болтанка — серьёзное испытание для всего экипажа. Штурман в таких условиях обязан не снижать точность своей работы, а командир со вторым пилотом крепко держать машину на курсе, проложенном гидрологами. И всё это может продолжаться весь десятичасовой полёт. Столичный гость загрустил, слегка побледнел, стал часто уходить в хвост самолёта и задерживаться там подолгу. На предложение бортмеханика отобедать — пробормотал что-то невнятное. Болтанка закончилась на подходе к бухте Провидения, и измученный ею пассажир, задремал в своём кресле.
Заход на посадку в Провидении — сложный, аэропорт окружён сопками, высота которых достигает 600—700 метров. Полёт проходит по бухте с высокими берегами. Человеку, попавшему сюда впервые, может показаться, что самолёт вот-вот заденет их крылом. Перед выходом на посадочный курс пилоты добавили оборотов двигателям, машина встряхнулась и тихо дремлющий пассажир проснулся. Совсем рядом в иллюминаторе он увидел стену сопки. Самолёт вдруг накренился и начал снижаться. Спросонья и от неожиданности, не понимая, что происходит, бедолага с нечеловеческим криком бросился на пол под обеденный стол, где и оставался, поражённый страхом, до полной остановки воздушного судна. Потрясение корреспондента было настолько велико, что он отказался дальше лететь с ледовиками и, как выяснилось позднее, напился, попал в милицию и опоздал в Анадырь к московскому борту.
Вероятно, поэтому страна так никогда и не узнала о своих «героях», бороздящих «гяльсами» или «гильсами» суровые и неприветливые небеса арктических морей.
— Да и слава Богу! — сказал по этому поводу перед очередным полётом Максимыч, командир всепогодного корабля ледовой авиационной разведки.
И экипаж с ним согласился.
А журналиста было просто по-человечески жаль.