Новая жизнь Виталины
Прага не спасла. Она лишь предоставила красивый фон для страдания. Учёба на филологическом факультете Карлова университета была престижной, сложной и абсолютно бессмысленной. Виталина сидела на лекциях, смотрела на губы профессоров, шевелящиеся в такт чешским или английским словам, и не слышала ничего. Звуки доносились, как из-за толстого стекла. Она делала записи механически, её почерк стал угловатым, небрежным — будто писал кто-то другой.
Она жила в режиме автономного существования. Вставала, шла в университет, возвращалась в квартиру, садилась у окна и смотрела на дождь, который шёл в Праге, казалось, бесконечно. Алиса пыталась её растормошить: тащила в клубы, на выставки, знакомила с богемной тусовкой — детьми дипломатов, богатых эмигрантов, талантливых художников. Виталина покорно следовала за ней, как тень. Она улыбалась, когда надо, кивала, могла поддержать простой разговор. Внутри была пустота, похожая на выжженное поле.
Однажды на вечеринке в лофте какого-то чешского скульптора к ней подошёл молодой человек — сын французского дипломата, красивый, утончённый, с идеальными манерами. Он увлёк её в разговор о Кафке, говорил умно и страстно. Виталина слушала, глядя куда-то мимо него, на гипсовую голову в углу.
— Вы кажется, очень далеко, — мягко сказал он.
— Я и есть далеко, — ответила она, и её голос прозвучал так глухо и отстранённо, что он смутился и отошёл.
Алиса наблюдала за этим с балкона, куря, её лицо было серьёзным.
— Ты умираешь, — сказала она позже, когда они ехали домой на такси. — Медленно и красиво, как героиня декадентского романа. Но это надоедает. И мне, и, думаю, тебе самой.
— А что мне делать? — спросила Виталина безразлично.
— Жить. Хоть как-то. Найди точку опоры. Не в прошлом. Не в нём. В чём-то здесь. В работе. В хобби. Хоть в фигурном катании на коньках по Влтаве!
Виталина промолчала. Но слова Алисы запали. Тоска была слишком тяжёлым грузом, чтобы нести его вечно. Надо было либо сдаться окончательно, либо… найти способ его облегчить.
Она вспомнила, как Егор говорил о своём деле с таким огнём. У неё никогда не было такой страсти. У неё была любовь к словам, к историям, но это было что-то абстрактное. Теперь же у неё появилась своя история. Трагическая, невыносимая, но своя. И её нужно было куда-то деть.
Она открыла ноутбук. Уставилась на белый лист. И начала писать. Не дневник. Не письмо Егору. Она начала писать сценарий. О любви, которая заканчивается, не успев начаться. О двух людях, которых разлучили не обстоятельства, а чья-то злая воля. Она выплёскивала на страницы всю свою боль, своё отчаяние, свою ярость на отца, свою вину. Она писала плохо, наивно, слишком эмоционально. Но она писала. Каждый день. По несколько часов.
Это стало её якорем. Её единственной реальностью вне сна и беспамятства. Она перестала слышать шум Праги за окном. Она слышала только голоса своих персонажей, которые, конечно же, были ею и им, только под другими именами, в других декорациях.
Однажды, сидя в университетской библиотеке, она столкнулась с чешской студенткой, Эвой Новак. Та уронила стопку книг, и Виталина автоматически помогла собрать.
— Спасибо! Ты же новая, да? Русская? — Эва говорила на ломаном, но весёлом русском. У неё были тёплые карие глаза и открытая, дружелюбная улыбка.
— Да, — коротко ответила Виталина.
— Я Эва. Ты выглядишь очень грустной. Прага тебе не нравится?
— Прага красивая.
— Красивая, но холодная, если не знать, где искать тепло, — философски заметила Эва. — Пойдёшь пить кофе? Я знаю одно место, где кофе — как объятие бабушки.
Что-то в этой простой, бесхитростной доброте растопило лёд. Виталина кивнула. Они пошли. Кофе и правда был прекрасным. Эва оказалась неугомонной рассказчицей, дочерью владельцев маленькой винодельни в Моравии. Она говорила о простых вещах — о сборе винограда, о глупостях, которые вытворяла в детстве, о своей любви к старому чешскому кино. Она не задавала лишних вопросов. Она просто излучала свет.
И понемногу, капля за каплей, этот свет начал проникать в трещины ледяного панциря Виталины. Она не стала сразу открываться. Но стала улыбаться чуть чаще. Стала замечать красоту старинных улочек не как декорацию к своей грусти, а саму по себе. Эва стала её проводником в этой новой, вынужденной жизни. Она вытаскивала её на рынки, в маленькие театры, на прогулки по набережной.
Это не было исцелением. Это была передышка. Но и этого было достаточно, чтобы не задохнуться. Виталина писала по ночам свой горький сценарий, а днём ходила с Эвой по Праге, учась заново видеть мир — не через призму потери, а просто мир. С его маленькими, сиюминутными радостями: вкусной булочкой, смешной вывеской, внезапным лучом солнца из-за туч.
Однажды Эва спросила:
— А о чём ты пишешь? Я вижу, ты всегда что-то печатаешь.
— О любви, — честно ответила Виталина.
— О, это хорошо! Любовь — это всегда хорошо. Даже если она грустная. Потому что если была грусть, значит, была и большая радость. Да?
Виталина посмотрела на неё. Простая мудрость. Да. Была большая радость. И, может быть, память об этой радости — уже достаточная причина, чтобы не умирать. Чтобы просто… продолжать. Делать следующий шаг. И следующий. Даже если каждый шаг отдаётся болью.
Новая жизнь Егора
Офис, который снял Егор, был крошечным, на последнем этаже старого здания в районе, который ещё не стал модным. Вид из окна открывался не на исторический центр, а на крыши соседних хрущёвок и трубы небольшого завода. Но здесь было светло (огромное панорамное окно, которое он вставил на последние деньги) и тихо. И главное — это было его. Его крепость. Его мастерская 2.0.
Он не строил больше «мест силы». Он строил то, что было востребовано. Типовые реконструкции, пристройки, дизайн интерьеров для новых русских, которые хотели «евроремонт». Это было скучно. Это было попрёк всем его прежним идеалам. Но это приносило деньги. Медленно, но верно он расплачивался с долгами. Сначала за кредит, потом — с родителями (они отказывались, но он был непреклонен).
Он стал другим. Не тем огненным мечтателем, который говорил о душе камня. Он стал расчётливым, холодным профессионалом. Его проекты были безупречны с технической точки зрения, эргономичны, экономичны. И абсолютно безлики. В них не было ни капли «Егора». В них был только «Воронов Архитектс» — маленькая, но растущая фирма с хорошей репутацией.
Он почти не виделся с Марком. Тот звонил иногда, предлагал выпить, но Егор вежливо отказывал. Между ними лежала тень невысказанного. Марк знал больше, чем говорил. И Егор не мог этого простить. Не ему, а себе — за то, что когда-то доверял.
Зато Дэн стал его постоянным вечерним гостем. Он приходил с пивом, ставил новую, странную музыку и молча сидел, пока Егор допоздна корпел над чертежами.
— Ты становишься скучным, брат, — как-то сказал Дэн, разглядывая проект очередного офисного центра.
— Скучным — значит, предсказуемым. Предсказуемым — значит, надёжным. Так и строят карьеры.
— А душу куда дел? — спросил Дэн прямо.
Егор отложил карандаш.
— Душу пришлось заложить, чтобы расплатиться по счетам. Теперь она в ломбарде. Может, когда-нибудь выкуплю.
Но в его голосе не было иронии. Была горькая, окончательная правда.
У него появилась девушка. Карина. С ней познакомился на вернисаже в галерее, где выставлялся один из его клиентов. Карина была галеристкой — красивой, стильной, острой на язык. Она вращалась в мире искусства, говорила умно о концепциях, знала всех нужных людей. Она была идеальной парой для нового Егора — успешного, амбициозного архитектора, который строит карьеру.
Они встречались. Ходили в рестораны, на премьеры, в загородные клубы. У них был отличный, ни к чему не обязывающий секс. Они прекрасно смотрелись вместе. И абсолютно ничего не чувствовали друг к другу.
Марк, увидев их однажды, одобрительно хмыкнул:
— Вот это да. Карина Левина. Ты серьёзно шагаешь вверх.
— Это просто так, — отмахнулся Егор.
— «Просто так» с такими женщинами не бывает. Держись за неё. Это билет в другой круг.
Егор знал, что Марк прав. Карина была билетом. В мир светских тусовок, богатых заказчиков, престижных конкурсов. И он использовал этот билет. Холодно, расчётливо. Так же, как она, вероятно, использовала его — молодого, перспективного архитектора с грустными глазами, который был хорошим дополнением к её имиджу.
Иногда, просыпаясь ночью рядом с Кариной, он смотрел в потолок и думал о Виталине. Не с тоской. С аналитическим холодом. Где она? Вышла замуж? Родила детей? Забыла? Его память о ней была как старый, потускневший слайд — общие ощущения, но не детали. И эта размытость злила его. Он хотел ненавидеть её чётко, конкретно, но не мог. Оставалось только равнодушие. Или его убедительная имитация.
Однажды Карина, разглядывая его старые эскизы в квартире (он не мог выбросить их), нашла тот самый, детский, с надписью: **«Дом, в котором всегда светло. Даже когда за окном ночь.»**
— Мило, — сказала она, улыбаясь. — Наивно. Ты таким был?
— Был, — коротко ответил он.
— А что случилось? — спросила она, уже теряя интерес и откладывая листок.
— Случилась жизнь, — сказал Егор и забрал эскиз у неё из рук. — Она имеет обыкновение гасить свет.
Он убрал бумагу в дальний ящик. Туда, где хранились все реликвии «того» Егора. Того, который верил в любовь, в справедливость, в «места силы». Того, которого сбил бензовоз, а потом добили равнодушием и ложью. Того, чья пауза длилась уже почти два года и, казалось, затянулась навсегда.
Он вернулся к компьютеру, к цифрам сметы. Это был его новый язык. Язык выживания. Язык паузы. И он научился говорить на нём бегло, без акцента. Забыв, как звучит голос настоящих чувств.
Продолжение следует…