Конфликт
Утро после подслушанного разговора было серым и тяжёлым, как свинец. Виталина не спала. Она сидела у окна в своей комнате, глядя, как за окном просыпается город — тот самый город, который Егор считал живым, а её отец — полем для стратегических операций.
Она ждала, пока отец уедет на работу. Ждала, сжавшись в комок, пока в доме не воцарилась гробовая тишина. Потом она вышла в гостиную. Мать, Валентина Сергеевна, сидела на диване с кружкой чая, но не пила. Её лицо было бледным, глаза опухшими от слёз.
— Ты всё слышала, — сказала мать не как вопрос, а как констатацию.
Виталина кивнула. Слёз больше не было. Была ледяная пустота и решимость.
— Я поговорю с ним.
— Виталина, не надо… — мать встала, протянула к ней руки. — Он делает это ради тебя! Он не понимает по-другому!
— Он делает это ради себя! — голос Виталины прозвучал резко, неожиданно громко в тишине квартиры. — Ради своего представления о том, какой должна быть моя жизнь! Он не спрашивает, чего хочу я! Он решает за меня, как палач!
Валентина Сергеевна отшатнулась, как от удара. Виталина никогда не говорила с ней таким тоном. Никогда.
— Ты не понимаешь, какое это падение… этот мальчик… — попыталась она, но Виталина перебила.
— Его зовут Егор. И он не мальчик. Он мужчина, который честен со мной и с собой. Чего не скажешь о папе.
Она повернулась и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Но отступать было нельзя. Слова Сони о «стресс-тесте» и «проверке на прочность» теперь казались смешными. Прочность проверялась не в разговорах, а в реальных боях. И первый бой ей предстояло дать здесь, дома.
Отец вернулся поздно. Виталина услышала его шаги в прихожей, его голос, спокойно что-то спрашивающий у матери. Она вышла к нему. Он снимал пальто, и на его лице не было ни тени волнения или вины. Он был, как всегда, непроницаем.
— Папа, нам нужно поговорить.
Степан Вениаминович посмотрел на неё, оценивающе. Кивнул.
— В кабинет.
Его кабинет дома был уменьшенной копией служебного. Те же тяжёлые книги, та же атмосфера неприступной власти. Он сел за стол, жестом пригласив её сесть напротив.
— Я вчера всё слышала, — начала Виталина, не давая ему заговорить. — Я слышала, как ты говорил маме, что устроишь, чтобы Егор проиграл конкурс.
Отец не моргнул. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.
— И что? — спросил он спокойно.
Это «и что?» обожгло её сильнее, чем крик.
— Как «и что»?! Ты планируешь разрушить жизнь человека! Испортить его репутацию! Лишить его последнего шанса!
— Я планирую защитить тебя от непродуманного решения, — поправил он, сложив руки на столе. — Ты находишься в состоянии эйфории. Ты не способна здраво оценить ситуацию. Я — способен. И моя оценка такова: этот человек тебе не пара. Он принесёт тебе только боль и разочарование. Моя задача как отца — не допустить этого. Любыми средствами.
— Любыми? Включая подлость? — её голос дрожал от негодования.
— Ты называешь это подлостью. Я называю это хирургическим вмешательством. Иногда, чтобы спасти организм, нужно удалить поражённую ткань. Больно, но необходимо.
Виталина встала, упираясь ладонями в стол.
— Я не «поражённая ткань»! Я взрослый человек! И я люблю его!
— Любовь, — произнёс отец с лёгким, презрительным сожалением в голосе, — это химическая реакция в мозгу, которая проходит максимум через два года. А потом остаётся быт, счета, взаимные претензии и осознание того, что ты связал свою жизнь с неудачником. Я не хочу этого для тебя.
— Ты не имеешь права решать за меня! — выкрикнула она.
— Имею! — впервые за весь разговор он повысил голос. Встал, и его фигура, казалось, заполнила собой весь кабинет. — Пока ты под моей крышей, пока я плачу за твоё образование, пока моё имя даёт тебе привилегии, которые ты воспринимаешь как данность, — я имею право! И я буду решать! Или ты думаешь, твой архитектор будет рад узнать, что его возлюбленная живёт на деньги «подлого» отца? Примет он такие деньги? Сможет ли он их заработать? Нет!
Он подошёл к ней вплотную. Его дыхание было ровным, холодным.
— Вот твой выбор, Виталина. Либо ты разрываешь с ним все отношения. Либо я разорю его. И тогда ты сама убедишься, кто он на самом деле. Третий вариант — вы вдвоём уедете в никуда, без гроша в кармане, и через год ты будешь ползать у меня на коленях, умоляя вернуть тебя. Я даю тебе время до конца недели. Решай.
Он повернулся к окну, спиной к ней, демонстрируя, что разговор окончен. Она стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не спорил. Он ультиматум ставил. И этот ультиматум был смертелен в своей простоте.
— Я его предупрежу, — прошептала она. — Я всё ему расскажу.
Степан Вениаминович обернулся. И в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на… сожаление? Или разочарование?
— И что он сделает? Побежит жаловаться? СМИ? В суд? У него нет доказательств. У него нет ресурсов. У него есть только ты. И если ты встанешь на его сторону против меня, ты лишишь его последней опоры — надежды на наше с тобой будущее. Потому что я, Виталина, не прощу предательства. Никогда. Ты выбираешь не между мной и им. Ты выбираешь между реальностью и иллюзией. И иллюзия, поверь мне, всегда проигрывает.
Он был прав. Ужасно, цинично прав. Она вышла из кабинета, шатаясь. Конфликт был не сражением. Это была капитуляция. Её отец просто показал ей карты, которые держал на руках. И все козыри были у него.
План побега
Она не пошла домой. Она села в первую попавшуюся маршрутку и доехала до мастерской Егора. Была глубокая ночь, но в окне горел свет. Он работал.
Она постучала. Он открыл, уставший, в майке, запачканной углём. Увидев её лицо, он мгновенно протрезвел.
— Что случилось?
Виталина вошла внутрь, в знакомый, уютный хаос. И рассказала. Всё. От первого подслушанного разговора до ультиматума отца час назад. Говорила монотонно, без слёз, как автомат. Словно если она даст волю чувствам — развалится на части.
Егор слушал, не двигаясь. Когда она закончила, он медленно подошёл к своему чертёжному столу, упёрся в него руками, опустил голову.
Тишина в мастерской была оглушительной.
— Значит, война, — наконец произнёс он, не поднимая головы.
— Он всё просчитал, Егор. У него везде связи. Конкурс… он его убьёт. Нам не победить.
— Значит, мы не будем бороться здесь, — он поднял на неё глаза. В них не было ни страха, ни растерянности. Была стальная решимость, которая показалась ей страшнее всего. — Мы уедем.
— Куда?
— В Питер. У меня там… есть предложение. Не такое громкое, не мост. Реконструкция складов под арт-кластер. Но это работа. Контракт на год. Деньги, чтобы снять жильё и выжить. А там… там видно будет. Вдали от твоего отца.
Это было безумие. Бросить всё: её учёбу (ей оставался год до диплома), его конкурс, его мастерскую, его родителей. Бежать, как преступники.
— А родители? — прошептала она. — Твои родители… они же вложили в тебя всё.
— Они поймут, — сказал он, но в его голосе прозвучала неуверенность. — Они скорее поймут, чем твой отец. А здесь… здесь он нас задавит. По отдельности. Он уже начал.
Он подошёл к ней, взял её за руки. Его ладони были тёплыми и твёрдыми.
— Это не капитуляция. Это стратегическое отступление. Чтобы собраться с силами и ударить с другой стороны. Но только вместе. Ты готова? Готова бросить всё и уехать со мной? Без гарантий? Без уверенности в завтрашнем дне?
Вопрос Сони висел в воздухе: «Готова ли ты жить в съёмной квартире, считать копейки?» Тогда он казался абстрактным. Теперь он стал конкретным и жутким.
Она посмотрела на него. На его упрямый подбородок, на серые глаза, полные той самой «дурной» веры, которая не считает риски. На его мир, который состоял из линий, идей и честности. И на свой мир — мир интриг, ультиматумов и холодного расчёта.
— Я готова, — сказала она. И поняла, что это правда. Страх был, ужас был. Но больнее было бы остаться. Больнее было бы предать его и себя.
— Хорошо, — он кивнул, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который она так любила. Огонь авантюры. Огонь свободы. — Тогда план. Тихо, без шума. Забираем самые необходимые документы. Я продам оборудование здесь, что смогу. Деньги на билеты и первое время у меня есть. Встречаемся послезавтра на Казанском вокзале. В 18:00, у центрального входа. Поезд на Питер в 18:40. Всё, что не возьмём — оставим. Начнём с чистого листа.
Он говорил быстро, чётко, как командир перед операцией. И в этом был свой ужас, и своя странная романтика.
— А если… если он узнает? Если не даст мне уехать? — спросила она.
Егор сжал её руки.
— Тогда звони мне. Я приеду за тобой. Мы вырвемся. Но лучше, чтобы он узнал, когда мы уже будем за тридевять земель.
Они стояли посреди мастерской, среди незаконченных чертежей фабрики-мечты, и строили план бегства. Это был не романтический побег любовников. Это было дезертирство с поля боя, где один из противников играл не по правилам.
Виталина кивнула. Решение было принято. Путь назад отрезан. Оставалось только действовать. Тайно собрать вещи. Вынуть паспорт из сейфа отца (она знала код). Сделать вид, что смирилась. И в назначенный час просто исчезнуть.
Она уходила от него глубокой ночью. Он проводил её до такси.
— До послезавтра, — сказал он, целуя её в лоб. — В 18:00. Наше время. Наше место.
— До послезавтра, — прошептала она.
Такси тронулось. Она смотрела в заднее стекло, как он, освещённый жёлтым светом фонаря, стоит на пустынной улице и машет ей. Высокий, немного сутулый силуэт человека, за которого она только что решилась сжечь все мосты.
И она думала не о Питере, не о новом начале. Она думала о лицах родителей. Особенно — о матери. О её глазах, полных немого укора и страха. **«Она не узнает. И это будет лучше для неё.»** Теперь она сама становилась тем, кто скрывает правду. Тем, кто уходит без объяснений. Она становилась похожей на отца. И от этой мысли внутри всё переворачивалось.
Но выбора не было. Или, вернее, выбор был сделан. Оставалось только ждать 18:00 послезавтра. И надеяться, что поезд тронется вовремя.
Продолжение следует…