Тень отца
Звонок поступил Егору в мастерской, когда он заканчивал проработку узла остекления для главного фасада фабрики. Незнакомый номер, но с правильным, «казённым» префиксом.
— Егор Воронов? Говорит помощник Степана Вениаминовича Громова. Степан Вениаминович просил передать, что будет вам признателен, если вы найдёте время для краткой беседы сегодня после семи. В его служебном кабинете.
Голос был вежливым, но не терпящим возражений. Егор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не просьба. Это была повестка.
Кабинет Степана Вениаминовича находился в сталинской высотке, в сердце административного района. Просторное помещение с панорамными окнами, тяжёлой мебелью и таким ощутимым ощущением власти, что ею, казалось, был пропитан самый воздух. Отца Виталины не было за массивным столом. Он стоял у окна, спиной, глядя на вечерний город, и в его неподвижной фигуре было что-то от хищной птицы на скале.
— Садитесь, Егор, — сказал он, не оборачиваясь.
Егор сел в кожаное кресло. Молчание длилось ровно столько, чтобы гостивший почувствовал себя лишним.
— Вы любите мою дочь? — спросил наконец Степан Вениаминович, поворачиваясь. Его взгляд был пустым, как дуло пистолета.
— Да, — ответил Егор, не опуская глаз.
— Любовь — это ответственность. Вы можете нести ответственность за будущее Виталины?
— Я отвечаю за собственное будущее и надеюсь строить его вместе с ней.
— Надеетесь, — отец усмехнулся, коротко и беззвучно. Он прошелся по кабинету, остановился напротив Егора. — Виталина привыкла к определённому уровню жизни. Образование, путешествия, безопасность. Вы можете это ей предоставить? Ваша… мастерская? Ваш кредит под залог квартиры родителей?
Егор стиснул челюсти. Удар был точен и беспощаден.
— Сейчас — нет. Но я работаю над этим. У нас есть шанс выиграть крупный конкурс.
— «Шанс». Любопытная валюта. Я предпочитаю гарантии. — Степан Вениаминович сел за стол, взял в руки дорогую ручку, покрутил её. — У меня есть для вас гарантированное предложение. В Новосибирске открывается филиал одной крупной проектной институции. Нужен перспективный главный архитектор с свежим взглядом. Контракт на три года, очень достойный оклад, служебное жильё. И главное — реальный, крупный объект. Мост через Обь. Вы понимаете масштаб?
Егор замер. Мост. Мечта любого архитектора. Но в ловушке было видно каждую деталь.
— Это щедрое предложение. Но моё место здесь. Мой проект здесь. И Виталина здесь.
— Виталина будет там, где я решу, что для неё лучше, — холодно парировал отец. — Или… вы можете остаться. И продолжить свои опыты. Но тогда вы исчезнете из её жизни. Навсегда.
В кабинете стало тихо. Егор услышал собственное сердцебиение.
— Вы шантажируете меня? — спросил он тихо.
— Я предлагаю выбор, — поправил Степан Вениаминович. — Между амбициями мелкого неудачника, который тащит за собой в яму мою дочь, и блестящей карьерой, которая, между прочим, откроет вам все двери. Вы сможете вернуться героем. Или… — он развёл руками, — вы можете проиграть свой жалкий конкурс, погрязнуть в долгах, и Виталина, устав от бедности и неудач, сама вас оставит. Но к тому времени вы уже сломаете ей жизнь. Мой вариант гуманнее.
Егор встал. Ноги были ватными, но он держался прямо.
— У меня уже есть блестящая карьера. Она называется — быть честным с собой и с теми, кого любишь. Я не поеду. И я не исчезну. Потому что Виталина — не ваша собственность, чтобы её перемещать по карте. Она свой собственный человек. И свой выбор она сделала.
Степан Вениаминович не изменился в лице. Лишь веки чуть опустились, прикрыв ледяные глаза.
— Очень жаль. Вы делаете ошибку. Самую большую в своей жизни. Вы не просто отказываетесь от моста. Вы подписываете приговор своему будущему. И, что печальнее, будущему моей дочери. Выйти можете.
Егор вышел. В роскошном лифте, спускаясь с двадцатого этажа, он почувствовал приступ тошноты. Это была не злость. Это был ужас. Холодный, рациональный ужас перед человеком, который не кричал, не угрожал, а просто констатировал факты, как приговор. Он понял главное: отец Виталины не просто не одобрял его. Он объявил войну. И у этого человека были все ресурсы, чтобы её выиграть.
Друг Егора: Денис «Дэн» Казаков
Егор приехал не домой, а в подвал на задворках бывшего завода, где Дэн Казаков держал свою студию звукозаписи. Здесь всегда пахло старым деревом, пылью и кофе, здесь на стенах висели гитары и странные музыкальные инструменты, а из колонок тихо лилась меланхоличная электроника.
Дэн, высокий, худой, с вечно взъерошенными волосами и глазами философа-циника, увидел Егора и без слов достал из мини-холодильника две бутылки пива.
— По лицу вижу — попал под танк, — констатировал он, откручивая крышку. — Который? Бюрократический, финансовый или сердечный?
— Отцовский, — хрипло сказал Егор, опускаясь на потертый кожаный диван. — Полноразмерный, калибр «будущее моей дочери».
Он выпил половину бутылки залпом и выдохнул, рассказывая о встрече. Дэн слушал, не перебивая, изредка кивая.
— …И он просто сказал: «Вы подписываете приговор». Как будто он судья, присяжные и палач в одном лице, — закончил Егор, сжимая пустую бутылку в руке.
Дэн закурил, выпустил дым колечками в слабый свет неоновой лампы.
— Классика, брат. Папаши-титаны. Они думают, что мир — это шахматная доска, а люди — фигуры. Им невдомёк, что некоторые фигуры вдруг отказываются ходить по правилам и решают стать… живыми.
— Что мне делать, Дэн? — в голосе Егора прозвучала редкая беспомощность. — Он не станет уговаривать. Он будет действовать.
— О, будет, — согласился Дэн. — Он уже действует. Психологическая атака — первый этап. Дальше будет давление на конкурс, на кредиторов, может, даже на твоих родителей через их работу. У таких людей инструкция простая: создать невыносимые условия, пока жертва сама не сломается или не убежит.
— Значит, проигрыш? — спросил Егор, глядя в пол.
— Проигрыш — это если ты сдашься, — резко сказал Дэн. — Слушай, я не Марк. Я не буду тебе говорить о рисках и прагматике. Я скажу тебе о музыке. Знаешь, что такое диссонанс?
Егор пожал плечами.
— Это когда две ноты звучат вместе и создают напряжение. Неприятное, режущее ухо. Большинство композиторов его избегают. Но гении — используют. Потому что без диссонанса нет разрешения. Нет катарсиса. Ты и эта девушка — вы сейчас тот самый диссонанс в идеальной, выстроенной симфонии её отца. Он не вынесет этого звука. Он сделает всё, чтобы его заглушить.
Дэн наклонился вперёд, его глаза горели.
— Но если вы выдержите это напряжение… если вы продержитесь до самого конца, не разорвавшись… наступит разрешение. Самый сладкий, самый полнозвучный аккорд, какой только можно представить. Потому что он будет выстрадан. Залучен. По-настоящему.
— Ты веришь в это? — тихо спросил Егор.
— Я верю в силу дерзких нот, — улыбнулся Дэн. — Всю жизнь записываю музыку, которую большинство назовёт «немелодичным шумом». Но в этом шуме — правда. А в гладенькой, прилизанной попсе, которую обожают такие, как её папаша, — одна ложь. Выбирай, за что ты воюешь. За правду с риском проиграть всё. Или за ложь с гарантией сытой, спокойной, мёртвой жизни.
Он допил пиво и швырнул пустую бутычку в ящик для мусора. Попал.
— Марк тебе скажет: «Беги». А я говорю: «Дерись». Но дерись умно. Готовься. Документируй всё. Каждый разговор, каждую угрозу. Укрепляй тылы — родителей, свою команду. И главное — поговори с ней. С Виталиной. Сейчас. Пока отец не опередил тебя и не вложил в её голову свою версию.
Это был самый трезвый и самый безумный совет одновременно. Егор встал, чувствуя, как тяжесть в груди немного отступает, сменяясь знакомым, острым чувством — вызовом.
— Спасибо, Дэн.
— Не за что. Когда выиграешь этот ебаный конкурс и станете с ней счастливы, назовите своего первенца в мою честь. Денис — отстойное имя, но Дэн — сойдет.
Егор улыбнулся впервые за этот вечер. Он вышел из подвала в прохладную летнюю ночь. Город шумел, жил своей жизнью. Где-то там, в своей башне из слоновой кости, Степан Вениаминович строил козни. А где-то в своей комнате, наверное, спала Виталина, ничего не подозревая.
Он достал телефон. Набрал её номер. Сердце билось часто и громко, как барабан перед боем.
«Дерись», — эхом звучал в ухе совет Дэна.
Он нажал кнопку вызова. Пора было начинать свою войну. Войну за свою любовь. И первым шагом была полная, безоглядная честность.
Продолжение следует…