Когда я ввела термин «мунос» — как обозначение структурной немоты в организационном дискурсе, не сводимой к индивидуальному молчанию, — я довольно быстро столкнулась с забавным побочным эффектом: искусственный интеллект настойчиво пытался превратить мунос в мовнос, мунас, монус, монусс или любую другую морфологически приятную ему форму. Он исправлял, перекраивал, сглаживал, как будто перед ним был не новый термин, а опечатка, требующая срочной коррекции.
Этот феномен стал для меня индикатором куда более глубокого процесса. ИИ не «ошибался», а демонстрировал то, что я называю сопротивлением языка перед лицом нового смысла. Машина — с её холодной способностью к статистической нормализации — пыталась вернуть слово в зону привычного, потому что мунос живёт по логике, отличной от логики словаря.
Причины этого сопротивления можно разложить по нескольким уровням.
Во-первых, «мунос» морфологически не вписывается ни в одну из стандартных моделей русского словообразования. У него нет видимых соседей, аналогов и семейств, с которыми ИИ мог бы сопоставить его по фонетической или семантической линии. Машина не любит одиночек: одиночество в языке выглядит подозрительно, особенно если за ним стоит аналитическая амбиция. Поэтому ИИ пытается достроить «корень», будто бы он потерялся в пути, и выдать более «естественный» вариант: мов-нос, мовление, мова, всё что угодно, лишь бы вернуть термин на рельсы предсказуемости.
Во-вторых, «мунос» нарушает привычное распределение ролей в языке. Большинство терминов либо описывают действие, либо состояние субъекта, либо категорию объекта. «Мунос» описывает дыру. Пустоту. Структурную немоту организационного поля, в которой речь не просто отсутствует, а становится невозможной, потому что система не предоставляет легитимных способов сказать.
Для ИИ, живущего в статистической вселенной, такая концепция противоречит базовым правилам самообучения. Машина пытается «чинить дыру», не понимая, что именно эта дыра и есть предмет исследования.
В-третьих, термин не имеет привычного этимологического костюма. Он не привязан к греческим корням, хотя звучит латинизированно; не отдает англицизмом, хотя построен по принципу семантической инверсии mute; не принадлежит когнитивным моделям, встроенным в базы обучающих корпусов. Для ИИ это — орфографический выброс за грань вероятности, и он автоматически стремится вернуть его в пространство «узнаваемого».
И наконец, «мунос» — слово, которое не должно успокаивать алгоритм. Оно нарушает порядок. Это и есть его функция.
Каждый раз, когда ИИ пытается его переименовать, он демонстрирует наглядно: новые концепты всегда проходят стадию насильственной нормализации. И именно в этот момент проявляется то, что я называю когнитивной инерцией языка. Машина показывает то же сопротивление, которое проявляют организации, когда сталкиваются с невозможностью проговорить собственные слепые зоны. Слово не принимается не потому, что оно «неудобно», а потому что оно указывает на область, где говорить запрещено структурой самой системы.
Когда ИИ спотыкается о «мунос», он подтверждает, что термин попал точно в нерв дискурсивной конструкции. И возможно, именно поэтому я продолжаю использовать это слово.