Сначала я думала, что мне показалось…
Каждый день из шестнадцатой квартиры примерно в восемь вечера раздавался тихий, надрывный плач старушки. Именно в это время я постоянно возвращалась с работы и поднималась на четвертый этаж. Плач пробивался сквозь железную дверь и медленно растекался по лестничной площадке нашей хрущевки.
Первое время я просто проходила мимо, стараясь не прислушиваться.
В конце концов, кто я такая, чтобы лезть в чужие дела?
Соседка Валентина Ильинична жила одна, насколько я знала. Это была пожилая женщина лет семидесяти, всегда аккуратно одетая, с выбеленными волосами и добрыми глазами.
Мы здоровались при встрече, иногда она угощала меня конфетами, когда я помогала ей донести до двери тяжелые сумки.
— Света, дорогая, — говорила она своим мягким голосом, — спасибо тебе, что помогаешь мне старой.
Но теперь этот голос звучал совсем по-другому. Сквозь дверь я различала всхлипывания и отчаянные просьбы:
— Пожалуйста, не надо... Я больше не могу...
А потом раздавался резкий женский голос:
— Не капризничай и не создавай мне проблем. Это необходимо!
Каждый раз я замирала на лестничной площадке, прижимая к груди сумку.
Что там происходило? Может медсестра делала старушке уколы? Или это был социальный работник? Хотя какой социальный работник заставит плакать беззащитную пожилую женщину?
Через неделю я не выдержала и решила выяснить, кто эта загадочная посетительница.
Однажды я специально задержалась в офисе допоздна и вернулась домой около девяти часов вечера. Плач уже стих, но на площадке своего этажа я встретила незнакомую женщину лет пятидесяти. Она торопливо спускалась вниз и даже не взглянула в мою сторону. В руках незнакомка держала объемную сумку.
— Добрый вечер, — попробовала я завести с ней разговор.
Женщина лишь кивнула и быстро исчезла из моего вида.
Я подошла к двери Валентины Ильиничны. Оттуда доносилось тихое всхлипывание.
Я хотела постучать, спросить, все ли у нее в порядке. Но что-то меня остановило.
А вдруг я не права? Вдруг это действительно стандартные медицинские процедуры, просто болезненные?
На следующий день я встретила соседку возле почтовых ящиков. Валентина Ильинична выглядела осунувшейся, под глазами залегли темные тени.
— Здравствуйте. Как у вас дела? Как здоровье? — осторожно спросила я.
— Нормально, дорогая, — ответила старушка, но ее голос дрожал. — Все нормально.
Почему-то у нее затряслись руки, когда она открывала замочек почтового ящика. И еще женщина постоянно оглядывалась, словно ждала, что кто-то вот-вот появится.
***
В пятницу, возвращаясь с работы, я снова услышала знакомые всхлипывания из шестнадцатой квартиры. Но на этот раз дверь была приоткрыта. Видимо, в спешке или от волнения кто-то забыл ее плотно закрыть.
Я замерла на площадке, держа в руках пакет с продуктами. Голоса были слышны отчетливо, и я невольно прислушалась.
— Мама, сколько можно тянуть? — раздраженно говорила незнакомка. — Я же предлагаю компромисс. Ты хотела помириться? Вот тебе условия.
— Лена, доченька, — всхлипывала Валентина Ильинична, — я так рада, что ты наконец-то пришла ко мне, но почему ты хочешь сразу отправить меня в дом престарелых? Давай просто поговорим, как раньше...
Значит, это дочь!
Сердце у меня сжалось. Я помнила, как года три назад Валентина Ильинична обмолвилась, что у нее есть дочка, но они не общаются уже много лет.
«Обидели мы друг друга когда-то», — сказала она тогда.
Не удержавшись, я тихо подошла к приоткрытой двери. Мне нужно было понять, что там происходит. Осторожно просунув голову в щель, я увидела прихожую, а дальше край гостиной. Голоса доносились оттуда.
— Как раньше? — ехидно рассмеялась дочь. — А что раньше было, кроме твоего вечного нытья, отсутствия денег и отца-алкоголика? Я всего добилась сама, несмотря на свою мать-неудачницу. Ты ничего мне в жизни не дала. Ничего!
Я максимально тихо переступила порог и прикрыла за собой дверь, оставив небольшую щель. В прихожей было темно: можно было спрятаться за вешалкой, где висело пальто Валентины Ильиничны.
— Лена, я понимаю, что не была идеальной матерью, — продолжала старушка дрожащим голосом, — но неужели нельзя начать все сначала? Ты можешь приезжать ко мне, мы будем чай пить, я так долго тебя ждала...
— У меня нет времени на чаепития, особенно с тобой! — отрезала дочь. — Ты либо соглашаешься на мои условия, либо забудь, что я существую. Навсегда. А вот если согласишься переписать на меня квартиру, обещаю, что по праздникам буду привозить тебе в дом престарелых сухари. По рукам?
— Но я не хочу в дом престарелых... — заплакала Валентина Ильинична. — Я еще могу сама себя обслуживать. И эта квартира все, что у меня есть...
— Именно поэтому я и пришла, — холодно ответила Елена. — Тебе там будет лучше, за тобой будут ухаживать. А квартиру ты все равно рано или поздно кому-то оставишь. Так лучше для дочери сделай хоть что-то хорошее. Или ты на это неспособна?
— Но Лена, доченька, — умоляла старушка, — может ты переедешь ко мне? Или я хотя бы буду видеть тебя иногда? Я так скучала все эти годы...
— Переехать в эту дыру? — презрительно фыркнула дочь. — У меня есть собственная квартира, причем в нормальном районе. А эту хочу продать и купить себе студию на море. Понимаешь, о чем я говорю?
Я стояла в темной прихожей, не смея пошевелиться. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю квартиру. То, что происходило в гостиной, меня ужасало.
Как можно так жестоко разговаривать с пожилой матерью, которая явно мечтает о примирении?
— Я подумаю, — наконец тихо промолвила Валентина Ильинична.
— Не подумаешь, а решишь. И быстро! — жестко ответила Елена. — Я приду завтра, и ты дашь мне окончательный ответ. Времени на раздумья у тебя было предостаточно.
Я услышала, как скрипнуло кресло. Кто-то встал. Нужно было немедленно уходить, пока меня не обнаружили.
***
Я осторожно выскользнула из квартиры и успела шмыгнуть к себе как раз в тот момент, когда хлопнула дверь шестнадцатой.
Сердце все еще бешено колотилось.
То, что я услышала, не давало покоя. Как можно так обращаться с собственной матерью?
Всю ночь я не могла уснуть, прокручивая в голове подслушанный разговор.
Валентина Ильинична явно мечтала о примирении с дочерью, готова была на многое ради этого. А Лена использовала материнскую любовь как оружие, шантажируя квартирой и угрозой окончательного разрыва. Бессовестная!
На следующий день, в субботу, я специально осталась дома. Около восьми вечера снова послышались знакомые голоса из шестнадцатой квартиры, но на этот раз дочь говорила еще жестче.
— Ты меня утомляешь! Сколько будешь трепать мне нервы? Решение принято?
— Лена, дорогая, — дрожащим голосом умоляла Валентина Ильинична, — а может найдем другой выход? Я могла бы переписать на тебя часть квартиры, а сама...
— Никаких "частей"! — взорвалась дочь. — Либо все, либо ничего. Ты же сама говорила, что хочешь помириться? Вот и докажи это делом. Или твои слова просто мусор?
— Мои слова - не мусор! Я правда хочу, чтобы мы были вместе...
— Тогда делай, что я говорю. У меня есть знакомый нотариус, оформим все быстро и без проблем.
Я не выдержала, достала телефон, включила диктофон и осторожно приблизилась к двери. Если ситуация зайдет совсем далеко, у меня будут доказательства.
Следующие несколько дней стали для меня настоящим испытанием. Каждый вечер Лена приходила к матери, и каждый раз разговор становился все более жестким. Я записывала все, что могла расслышать через дверь.
Во вторник Елена перешла к откровенным угрозам:
— Ты не понимаешь, что у меня есть и другие способы решить этот вопрос? Я могу подать в суд и признать тебя недееспособной. У меня есть связи, знакомые врачи. Скажем, что у тебя проблемы с памятью, что ты не можешь адекватно оценивать ситуацию...
— Леночка, но ведь это неправда! — ужаснулась Валентина Ильинична.
— А кто в этом будет разбираться? Экспертиза, комиссия… все можно устроить. И тогда квартиру все равно получу я, как единственная наследница, только ты попадешь не в дом престарелых, а в психушку. Ты этого добиваешься?
— Я не могу поверить, что ты на такое способна. Нет!
— Еще как способна! Потому что мне надоело с тобой церемониться, — злобно говорила Лена. — Либо ты завтра же едешь со мной к нотариусу, либо я устрою тебе такую жизнь, что ты сама попросишься в любой дом престарелых. Думаешь, сложно устроить пожилой женщине неприятности? Жалобы от соседей на запахи, шум, вызовы санитарных служб...
— Но я же ничего такого не делаю, — рыдала старушка.
— А это неважно. Главное, правильно оформить жалобы.
Валентина Ильинична плакала так отчаянно, что у меня у самой наворачивались слезы. Я не могла больше этого терпеть.
В четверг я решилась на отчаянный шаг. Когда услышала, что Лена снова пришла к матери, взяла телефон с записями и вышла на лестничную площадку. У двери шестнадцатой квартиры я остановилась, набираясь смелости.
— Последний раз спрашиваю, мама, — доносился из-за двери голос дочери. — Либо завтра к нотариусу, либо я исчезаю из твоей жизни навсегда. И поверь, я сдержу обещание насчет психушки. Ты поселишься в дурдоме!
Я нажала на звонок.
***
За дверью воцарилась мертвая тишина, затем я услышала быстрые шаги и шепот:
— Кто это может быть? Ко мне обычно никто не заходит в такое время...
— Откуда я знаю, — раздраженно пробурчала Елена. — Иди открывай, только быстро отделайся от них. У меня мало времени!
Дверь приоткрылась. В проеме появилось заплаканное лицо Валентины Ильиничны.
— Света? — удивленно спросила старушка. — Что-то случилось?
— Можно войти? — тихо попросила я. — Мне нужно с вами поговорить. С вами обеими.
Валентина Ильинична растерянно оглянулась, затем неохотно отступила, пропуская меня в прихожую.
В гостиной на диване сидела та самая женщина, с которой я встретилась на лестничной площадке: крепкая, с жестким лицом и холодными глазами. Она смотрела на меня с нескрываемым раздражением.
— Простите, — обратилась я к ней, — вы Елена?
— А вы кто такая? — грубо спросила она. — Что вам нужно?
— Я Светлана, соседка вашей матери, — ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у меня все дрожало. — Не люблю вмешиваться в чужие семейные дела, но больше не могу молчать о том, что происходит в этой квартире каждый вечер.
Лицо Елены заметно побледнело.
— Не знаю, о чем вы говорите...
— О том, — прервала я ее, доставая телефон, — как вы шантажируете собственную мать, угрожаете ей домом престарелых и лишением дееспособности. Как обещаете устроить ей неприятности, если она не перепишет на вас квартиру.
Не теряя времени, я включила запись. Злобный голос Елены заполнил комнату:
«Думаешь, сложно устроить пожилой женщине неприятности? Жалобы от соседей на запахи, шум, вызовы санитарных служб...»
Валентина Ильинична ахнула и прижала руку к сердцу. Ее дочь вскочила с дивана.
— Вы подслушивали? Не имели права!
— Я имела право защитить беззащитную женщину от психологического насилия, — твердо ответила я. — У меня есть записи всех ваших разговоров за последнюю неделю. Угрозы, шантаж, принуждение к отказу от собственности. Это статьи Уголовного кодекса.
— Это семейное дело! — попыталась возразить женщина, но по ее голосу было понятно, что она начала нервничать.
— Нет, — покачала я головой. — Принуждение пожилого человека к отказу от жилья — это уголовное дело. И поверьте, участковый с удовольствием этим займется. Особенно когда услышит записи.
Я включила еще один фрагмент:
«У меня есть связи, знакомые врачи... Скажем, что у тебя проблемы с памятью...»
Елена опустилась обратно на диван. Вся ее агрессивность куда-то исчезла.
— Чего вы хотите? — тихо процедила она.
— Чтобы вы оставили Валентину Ильиничну в покое. Немедленно и навсегда. Если хотите общаться с матерью… пожалуйста, но на нормальных человеческих условиях. Без шантажа и угроз.
— А если я не соглашусь?
— Завтра же пойду в полицию, — спокойно ответила я. — У меня есть все доказательства. Плюс свидетельские показания. Я не единственная, кто слышал плач из этой квартиры по вечерам.
Валентина Ильинична вдруг заговорила. В этот раз ее голос прозвучал на удивление уверенно:
— Лена, уходи. Немедленно.
— Мама...
— Уходи! — повторила старушка. — Я почти сорок лет мучилась, что мы не общаемся. Думала, что это моя вина. А оказывается, ты просто стала жестоким, бессердечным человеком. И уж лучше пусть не будет никакого общения, чем такое! Не хочу тебя видеть!
***
Елена поднялась с дивана, взяла свою сумку и направилась к выходу.
— Мама, ты пожалеешь об этом. Я была готова заботиться о тебе...
— Заботиться? — горько усмехнулась Валентина Ильинична. — Ты хотела избавиться от меня и получить мою квартиру. Это не забота, дочка. Это корысть. Жаль, что ты в сорок лет этого не понимаешь.
Дверь захлопнулась. Мы остались вдвоем.
— Спасибо, — тихо промолвила Валентина Ильинична, опускаясь в кресло. — Я не знала, что уже делать. Так хотела наладить отношения с дочерью, что готова была на все.
— Отношения нельзя наладить под принуждением, — мягко ответила я, садясь рядом. — Настоящая любовь не требует таких жертв.
Старушка кивнула, вытирая глаза платком.
— Знаете, Света, а ведь я даже немного рада, что все так закончилось. Эти дни стали для меня настоящим кошмаром. Я не спала, не ела толком, все думала… может я действительно плохая мать, раз дочь так со мной поступает?
— Вы прекрасная мать! — уверенно сказала я. — Просто некоторые дети, к сожалению, не умеют ценить родительскую любовь.
Со временем наша жизнь заметно изменилась.
По вечерам больше не слышался плач из шестнадцатой квартиры. Валентина Ильинична словно помолодела. Мы стали чаще общаться, иногда я заходила к ней на чай.
— А знаете, — сказала она как-то, разливая ароматный чай с вареньем, — я записалась в клуб для пожилых людей при районном центре. Там и хор есть, и рукоделие, и просто приятные люди для общения.
— Это замечательно! — искренне обрадовалась я.
— Да, и еще... — старушка немного смутилась, — там есть один интересный мужчина, Борис Петрович. Вдовец, как и я. Мы подружились.
Я улыбнулась, глядя на ее порозовевшие щеки.
Елена больше не появлялась. Однажды соседка рассказала мне, что видела, как к Валентине Ильиничне приезжал какой-то пожилой мужчина с цветами.
— Молодец твоя соседка, — сказала моя коллега Ира, выслушав всю историю. — В семьдесят лет начать новую жизнь… это нужно уметь.
— Просто она перестала жить прошлым. И поняла, что счастье не зависит от того, простят ли тебя те, кто этого не заслуживает.
***
Прошло полгода.
Валентина Ильинична теперь часто проводила время вне дома: то в клубе, то у Бориса Петровича, то они вместе ездили на дачу к его сыну. Старушка научилась пользоваться смартфоном, чтобы быть на связи с новыми друзьями, записалась на гимнастику для пожилых людей.
— Света, дорогая, — сказала она мне недавно, — спасибо вам за то, что не прошли мимо. Если бы не вы, я бы сейчас сидела в доме престарелых и думала, что заслужила такую судьбу.
— Вы ничего плохого не заслужили! — я радостно рассмеялась. — Каждый человек достоин уважения и любви, особенно в пожилом возрасте.
Иногда я думаю о Лене.
Интересно, жалеет ли она о потерянной возможности наладить отношения с матерью? Или до сих пор считает, что была права?
Впрочем, это уже неважно.
Валентина Ильинична обрела новую семью. Семью по выбору, а не по крови. И это, пожалуй, гораздо ценнее.
Справедливость восторжествовала. Добрый человек получил то, что заслуживал: любовь, уважение и счастливую старость.