Глава 1.
Али спрятался от мира в тесной будке, но стук её трости и аромат фрезий разрушили его броню. Он ещё не знает, что эта хрупкая девушка станет его спасением.
Дождь в Стамбуле обладает скверным характером. Это не просто вода, низвергающаяся с небес. Это тяжёлый, свинцовый занавес, падающий на город, приглушающий яркость красок и заставляющий древнюю брусчатку рыдать холодными слезами.
В этот ноябрьский вечер небесная канцелярия решила смыть с лица земли всё наносное. Ливень барабанил по жестяной крыше будки парковщика с настойчивостью безумца, выбивая ритм, от которого начинала пульсировать тупая боль в висках.
Внутри стеклянного аквариума, размером два на два метра, застыла массивная фигура. Пространство, сжатое до габаритов одиночной камеры, действовало успокаивающе. Здесь, за запотевшими стёклами, мир казался далёким и размытым, словно акварельный рисунок, небрежно брошенный под струю воды.
На крошечном столике, застеленном клеёнкой с выцветшими тюльпанами, стоял армуд — традиционный стаканчик с тонкой талией. Чай в нём был чёрным, густым, как дёготь, и обжигающим. Пар поднимался над стеклом, извиваясь причудливыми змеями, и оседал конденсатом на холодном окне.
Али обхватил горячий армуд широкими ладонями. Стекло жгло кожу, но руки оставались неподвижны. Это ощущение, живое, резкое, настоящее было необходимо. Оно заглушало другую боль, ноющую ломоту в душе.
Костяшки пальцев напоминали подробную карту прошлой жизни. Бугристые, деформированные, исполосованные белыми шрамами. Каждая отметина, история. Каждая рытвина на коже, чьё-то сломанное ребро, разбитая бровь, погасший свет в глазах противника.
Мужчина поднёс стакан к губам. Горечь дешёвой заварки обожгла горло, проваливаясь в пустой желудок.
В углу, на шатком кронштейне, бормотал старенький телевизор. Картинка рябила, искажаясь от помех, но звук пробивался сквозь шум дождя. Очередная мелодрама. Красивая женщина с идеально уложенными локонами картинно рыдала в объятиях мужчины в дорогом костюме.
— Я не могу без тебя дышать, Кемаль! — надрывно кричала актриса.
Уголок рта Али дёрнулся в горькой усмешке. Ложь. Всё это цветная, глянцевая фальшь для тех, кто боится смотреть в глаза реальности. В настоящей жизни никто не произносит красивых фраз перед крахом. В настоящей жизни слышен только сухой хруст костей и тяжёлое, сиплое дыхание загнанного зверя.
Взгляд переместился на улицу. Сквозь мокрое стекло пробивались размытые огни фар. Красные, белые, жёлтые пятна расплывались, превращаясь в бесформенные кляксы. Бетонная площадка парковки блестела, как чёрное зеркало.
Пусто. Сегодня никто не рискнул оставить здесь машину.
Внезапно тягучую тишину будки разорвала вибрация. Телефон, спрятанный в недрах потёртой кожаной куртки, ожил.
Али замер. Сердце пропустило удар. Старый рефлекс, выработанный годами опасной жизни. Медленно, словно преодолевая сопротивление плотного воздуха, рука скользнула в карман.
Экран светился холодным синим светом. Номер не был записан, но цифры врезались в память намертво. Разум хотел стереть их, но подсознание хранило. Это был привет из мира, оставленного за тяжёлой стальной дверью тюрьмы. Мир пота, крови, шальных денег и слишком коротких жизней.
Нажав на приём, парковщик не проронил ни звука. Лишь слушал чужое дыхание.
— Али? — Голос в трубке звучал вызывающе бодро, слишком громко для этой тихой ночи. — Брат, это я. Слышал, ты откинулся. Есть разговор. Серьёзный.
Молчание. Али смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Угрюмое лицо, трёхдневная щетина, взгляд исподлобья. Чужой человек.
— Слушай, тут тема нарисовалась, — продолжал собеседник, не смущаясь тишиной. — Нужен человек твоего калибра. Охрана, решение вопросов. Платят золотом, брат. Вернёшься в игру, как король...
Вернуться.
В нос ударил фантомный, но до тошноты реалистичный запах. Смесь резины боксёрской капы, разогревающей мази с камфорой и застарелого пота в раздевалке.
Вспышка. Рёв толпы накатывает волнами, бьёт по перепонкам. Тысячи глоток скандируют имя. Прожектор слепит глаза. Удар. Перчатка врезается в чужую челюсть. Вибрация проходит по руке до самого плеча — приятная, страшная вибрация разрушения.
Вспышка. Холодные наручники защёлкиваются на запястьях. Щелчок, который ставит точку.
Али сжал телефон так, что пластиковый корпус жалобно скрипнул.
— Не звони сюда больше, — хрип вырвался из груди, напоминая скрежет металла по бетону.
— Да ладно тебе, не ломайся! Ты же боец, ты...
Палец нажал «отбой». Затем выключение питания. Аппарат полетел на стол, рядом с чаем. Тишина вернулась, но теперь она была натянутой, звенящей, как перетянутая струна саза.
Он не боец. Боец умер той ночью, когда конвой увёл его в темноту. Теперь существует только Али-парковщик. Сторож пустых мест. Человек, чья жизнь измеряется количеством окурков в пепельнице и выпитых стаканов чая.
Ладонь снова потянулась к армуду, впитывая тепло остывающего напитка. Единственное тепло, которое он мог себе позволить. Безопасное. Не требующее ничего взамен.
****
Утро начиналось не со света. Для Хазаль утро начиналось с изменения плотности воздуха.
Она проснулась за минуту до будильника, замерев под одеялом и слушая дом. Темнота перед глазами никогда не была абсолютной чернотой. Это была сложная, живая субстанция, наполненная звуками, вибрациями и ощущениями.
Где-то внизу, в недрах старого стамбульского здания, гудели трубы. Скрипнула половица в коридоре — дерево остывало после ночи. За окном далеко-далеко, прокричала чайка, возвещая о том, что пролив Босфор проснулся.
Хазаль откинула одеяло. Прохлада коснулась кожи, вызывая мурашки. Опустив босые ноги на пол, девушка ощутила гладкость паркета.
— Мама, папа, привет, — шёпот растворился в пустоте комнаты.
Голос прозвучал тихо, с лёгкой утренней хрипотцой. Разговор с тишиной стал привычкой, ритуалом, способом удержать тонкую ниточку, связывающую с прошлым.
— Сегодня я очень... — заминка в поиске нужного слова. — Сегодня я очень надеюсь, что день пройдёт спокойно.
Ответа не последовало. В соседней комнате, где раньше витал аромат отцовского трубочного табака и маминых духов с нотками жасмина, теперь пахло пылью и нафталином. Мебель там, укрытая белыми простынями, напоминала застывших призраков. Но говорить было нужно. Иначе безмолвие могло поглотить целиком.
Хазаль встала. Пятнадцать шагов прямо. Поворот на девяносто градусов. Ещё семь шагов. Ладонь безошибочно легла на прохладный дверной косяк ванной. Её мир был картой, выгравированной в памяти. Каждый угол, каждый выступ, каждая трещинка на штукатурке были знакомы пальцам лучше, чем зрячим их собственные лица в зеркале.
В ванной пахло лавандовым мылом. Шум воды создал уютный звуковой кокон.
Зубная щётка справа, в керамическом стакане. Паста третий тюбик на полке. Всё строго на своих местах. Порядок был не прихотью, а условием выживания. Если кто-то сдвинет стул на десять сантиметров, это станет катастрофой, болезненным синяком на голени.
Одеваясь, девушка полагалась исключительно на тактильные ощущения. Шёлковая блузка — скользкая, струящаяся, для работы. Джинсы — плотные, шершавые, надёжные. Тонкие пальцы скользнули по ткани, проверяя фактуру.
Выход на улицу всегда был маленьким подвигом. Переходом из контролируемого хаоса дома в неконтролируемый хаос мегаполиса.
Едва тяжёлая входная дверь отворилась, Хазаль окунулась в океан запахов. Пахло мокрым асфальтом, жареной рыбой, выхлопными газами и... божественным ароматом свежей выпечки.
Щелчок замка. Проверка: ключи в кармане, трость в руке. Белая трость, её глаза, удлинённый палец, ощупывающий реальность.
— Доброе утро, дочка! — Голос прозвучал справа, чуть выше уровня плеча.
Губы Хазаль тронула улыбка. Госпожа Фатьма. Соседка с первого этажа всегда поливала цветы именно в то время, когда девушка выходила на работу.
— Доброе утро, госпожа Фатьма! — голова повернулась на звук. — Ваши гортензии, наверное, рады дождю?
— Ох, рады, милая, ещё как рады. А я вот испекла булочки с кунжутом. Запах, наверное, на всю улицу?
— Пахнет чудесно. Как в детстве.
— Забегай вечером, угощу. Тебе нужно хорошо кушать, совсем прозрачная стала.
— Спасибо, обязательно.
Трость выстукивала ритм по тротуару: цок-цок-цок. Этот звук служил надёжным метрономом. До остановки ровно сто сорок два шага.
Раз. Два. Три.
Ветер с Босфора трепал волосы, оставляя на губах солёный привкус. Город шумел. Автомобильные гудки сливались в одну бесконечную, нервную симфонию. Кто-то ругался, где-то плакал ребёнок, вдалеке завывала сирена скорой помощи. Мир был громким, агрессивным, но Хазаль научилась в нём плавать не захлёбываясь.
На работе, в стеклянном муравейнике кол-центра, встретил другой гул. Гул сотен голосов, говорящих одновременно, напоминал жужжание потревоженного улья.
— Хазаль! — Голос менеджера, Эмре-бея, прорезал общий шум. В интонациях звенело раздражение, от которого сердце сжалось.
Девушка остановилась, крепче сжав ручку трости.
— Да, Эмре-бей?
— Ты опоздала. На четыре минуты. Твой рейтинг пунктуальности падает.
— Простите. Автобус попал в пробку на набережной. Там авария.
— Клиентам всё равно, где авария. Им нужно решение их проблем. Здесь и сейчас. Садись на линию. У нас завал.
Кивок.
— Извините. Это больше не повторится.
Рука нащупала спинку кресла. Островок безопасности. Мягкие амбушюры гарнитуры приглушили шум офиса. Пальцы привычно легли на клавиатуру. Буквы на кнопках были стёрты, но они и не требовались — пальцы знали путь наизусть.
— Служба поддержки, добрый день. Меня зовут Хазаль. Чем могу помочь?
Голос изменился мгновенно. Стал мягким, бархатистым, обволакивающим. Профессиональным.
— Девушка, вы там совсем оглохли?! — заорал динамик в ухо. — Я уже полчаса вишу на линии! У меня списали деньги дважды! Воры!
Гнев незнакомого человека ударил, словно пощёчина. Хазаль инстинктивно зажмурилась, хотя темнота перед глазами не изменилась.
— Я понимаю ваше возмущение, господин, — произнесла она ровно, подавляя внутреннюю дрожь. — Пожалуйста, назовите номер вашего договора. Мы сейчас во всём разберёмся.
Она была громоотводом. Человеком-функцией, принимающим на себя чужую злость, перерабатывающим её и возвращающим вежливость. Час за часом. Звонок за звонком. «У меня не работает», «Верните деньги», «Вы идиоты», «Позовите главного».
Хазаль слушала. Успокаивала. Печатала.
Иногда, в короткие перерывы между звонками, она позволяла себе представить море. Не то шумное, грязное море, которое плескалось у причалов Эминёню, пахнущее мазутом и рыбой, а другое. Тихое, ласковое, прозрачное. То, которое сохранилось в памяти из детства, когда мир ещё был цветным.
***
К вечеру небо над Босфором окончательно налилось свинцом. Ливень не просто шёл — он топил Стамбул, превращая древний город в размытую акварель серых оттенков.
Дорога домой стала испытанием. Белая трость скользила по мокрой брусчатке, выстукивая тревожный ритм. Другая рука онемела от тяжести пластикового пакета — тонкие ручки безжалостно врезались в кожу, перекрывая кровоток. Но ноша была драгоценной. Внутри лежало то, что должно было скрасить ненастный вечер старому другу.
Шум дождя, разбивающегося о жестяную крышу, послужил маяком. Будка парковщика.
— Дядя Зия! — голос прозвучал звонко, пытаясь перекричать стихию. — Я здесь! Протяни руки.
Из приоткрытого окошка пахнуло сухим жаром электрического обогревателя. Этот островок тепла посреди бури всегда дарил чувство безопасности.
Пакет с глухим стуком опустился на подоконник.
— Орехи. Курага, — перечисление сопровождалось шуршанием упаковки. — Шоколад. Знаю, ты будешь ворчать про изжогу, но я купила его для себя. Хотя, кого мы обманываем?
Пауза для вдоха.
— И... пирог. С изюмом, твой любимый. Форма в духовке встала криво, один бок припёкся, но аромат — божественный. А ещё яблочная газировка.
Чья-то ладонь накрыла пакет.
Хазаль вздрогнула.
Это была не сухая, пергаментная рука старика. Кожу обожгло прикосновение чего-то твёрдого, мозолистого, огромного. Чужая энергетика ударила наотмашь. От незнакомца пахнуло не мятными леденцами Зии, а сыростью, дешёвым табаком и тяжёлой, давящей силой. Звериной силой.
Улыбка медленно сползла с лица, уступая место растерянности.
— Ну? Нравится? — вопрос повис в воздухе, пропитанном влагой.
— Зия ушёл с работы.
Голос прозвучал как скрежет гравия. Низкий, глухой, лишённый человеческих интонаций. Так говорят люди, которые годами молчат в одиночных камерах.
Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в пятки.
— Кто ты? Что значит — ушёл? Что-то случилось? Он болен?
— Уехал в родной город, — сухая констатация факта. — Семейные обстоятельства.
— О... — голова опустилась.
Обида комом встала в горле. Не попрощался. Уехал. Дядя Зия, её единственное «окно» в мир зрячих, человек, описывавший ей сюжеты сериалов и цвет моря, просто исчез. Бросил.
Внезапная мысль заставила нахмуриться.
— Почему ты взял пакет, если это для него?
— Ты сама его дала.
Логика была убийственно прямой, не допускающей возражений. Щёки вспыхнули от негодования и неловкости.
— Спасибо. Извини, — буркнуло в ответ. Плащ запахнулся плотнее, защищая от пронизывающего ветра.
Трость нащупала край бордюра. Нужно было уходить, бежать от этого пугающего голоса, но память подбросила важную деталь.
— Слушай... там цветы.
Рука неопределённо махнула в сторону окна, где обычно стояли горшки.
— Не забывай их поливать, хорошо? Герань любит воду, но не заливай слишком сильно. Зия трясся над ними, как над детьми.
Ответа не последовало. Хазаль резко развернулась. Стук трости по асфальту — цок, цок, цок — начал удаляться, пока окончательно не растворился в шуме дождя.
Али стоял неподвижно, глядя сквозь запотевшее стекло.
Странная. Она не видела его шрамов. Не видела тяжёлого, волчьего взгляда, от которого прохожие переходили на другую сторону улицы. Она просто оставила еду и ушла, беспокоясь о кустах герани.
Взгляд упал на пакет. Сквозь вонь бензина, сырости и безнадёги вдруг пробился тёплый, уютный аромат. Ваниль. Дрожжи. Дом.
Али медленно достал пирог. Тёплый. Неровный край отломился с мягким хрустом. Крошки посыпались на клеёнку стола.
Первый кусок исчез мгновенно.
Тесто таяло во рту, изюм взрывался на языке сладким соком. Челюсти работали механически, но внутри что-то дрогнуло. Этот вкус... Он был из другой вселенной. Из времени до тюрьмы, до крови на костяшках, до того, как мир стал чёрно-белым. Так пекла мама по воскресеньям.
В груди болезненно заворочалось давно забытое чувство. Гнев, который Али взращивал в себе годами как броню, дал трещину под натиском простой человеческой доброты.
Пирог исчезал кусок за куском. Жадно. Быстро. Словно этот вкус мог спасти душу. Яблочная газировка обожгла горло колючими пузырьками, смывая горечь последних лет.
В углу, в мутной воде маленького аквариума, послышался плеск. Симал. Красноухая черепаха — единственный сокамерник в этой стеклянной тюрьме — вытянула морщинистую шею.
Али замер.
— Что, тоже хочешь? — бас прозвучал непривычно мягко, потеряв металлические нотки.
Пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки, аккуратно раздробили грецкий орех из пакета девушки. Кусочек упал в воду. Черепаха лениво подплыла и схватила угощение.
— Ешь, Симал. Тебе тоже нужно немного сладости.
Мужчина посмотрел на свои ладони. Грубые, широкие, опасные. Но сейчас они пахли не оружейным маслом и не табаком. Они пахли ванильным пирогом и фрезиями — духами той незваной гостьи.
Щелчок выключателя погрузил будку во тьму.
Али сел, откинувшись на спинку стула. Дождь барабанил по крыше, но внутри больше не было привычной ледяной пустоты. Там поселилось что-то новое. Тёплое. И оттого — пугающее до дрожи.
В ушах всё ещё звучал её голос: «Не забывай поливать цветы».
Тяжёлая рука потянулась к подоконнику. Пальцы коснулись бархатистых листьев герани.
Завтра. Завтра он обязательно даст им воды. Жизнь, оказывается, всё ещё теплилась в этом проклятом месте.