Один потёртый чемодан из дермантина и звериное желание выжить — вот и весь капитал, с которым Катя шагнула на перрон. Москва встретила её серым, колючим ветром и гулом, в котором смешались страх и шальные деньги. Позади осталась провинциальная безнадёга. Катя бежала оттуда не ради высокой мечты, а от животного ужаса — повторить судьбу матери.
Та медленно убивала себя на двух работах, чтобы просто прокормить семью, и Катя видела, как нищета разъедает человека быстрее любой болезни. Поэтому она решила поступить на юрфак — мечтала стать юристом.
Подготовка напоминала голодную лихорадку. Пока сверстники развлекались, она ночами, до рези в глазах, зубрила бесконечные кодексы и законы.
Но столица быстро сбила с неё спесь. На экзаменах решали не знания, а телефонные звонки и пухлые конверты, которых у неё не было. До бюджета не хватило совсем чуть-чуть — ровно столько, сколько стоило чьё-то проплаченное место. Реальность ударила наотмашь: ты можешь быть семи пядей во лбу, но без связей и валюты ты здесь никто.
Списки поступивших висели на обшарпанной стене вуза, как приговор. Катя вела пальцем по фамилиям, сердце стучало где-то в горле, перебивая шум толпы. Её фамилии не было. До бюджета не хватило балла. Или, может быть, чьего-то звонка сверху.
— Это ничего... — шептала она своему отражению в туалетном зеркале, смывая ледяной водой выступившую испарину. Руки предательски дрожали, выдавая панику, которую она загоняла в самый низ живота. — В следующий раз.
Коммерческое отделение для них было всё равно что полёт на Марс. Зарплаты матери — санитарки в день, пекаря в ночь — едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Цены в магазинах менялись быстрее, чем погода.
Вечером на кухне, под мигающей лампочкой, мать, пряча огрубевшие ладони под стол, тихо сказала:
— Катюш, я займу. У Петровича под проценты, или квартиру заложим... Если ты выучишься, я буду знать, зачем всё это было.
В её голосе звучала такая жертвенная безнадёжность, что Кате стало физически больно. Она видела этот сценарий: долговая яма, счётчик, коллекторы на пороге.
— Нет, — отрезала Катя жестче, чем хотела. — Я не позволю тебе лезть в петлю.
Вместо аудиторий с высокими потолками её ждала пластиковая духота забегаловки у метро. Решающим фактором стала близость к съёмной клетушке — на долгие поездки не было ни денег, ни сил.
Жизнь сжалась до примитивного цикла: смена, гул в ногах, короткий провал в сон, снова запах пережаренного масла. Мечты тускнели, покрывались жирным налётом быта...
Тот вечер был пропитан сигаретным дымом и тоской. Зал почти опустел, остались лишь двое у окна: спортивные куртки на размер больше, лица, не обезображенные интеллектом, и батарея пустых бутылок на столе. Их гогот, грубый и липкий, заполнял всё пространство.
— Эй, кисуля! — один из них, с красным, распаренным лицом, вальяжно откинулся на стуле. — Чё такая кислая? Иди сюда, накатим!
Катя сжала поднос так, что побелели костяшки.
— Я работаю, — бросила она, пытаясь проскользнуть мимо к барной стойке.
— Да ладно тебе ломаться, не в суде, чай! — второй, с золотой фиксой во рту, загоготал собственной шутке. — Присядь, побазарим. Чё тебе, впадлу с нормальными пацанами посидеть?
Он дёрнулся и цепко, по-хозяйски, схватил её за предплечье. Пальцы больно впились в кожу. Катя рванулась назад, дыхание перехватило от ледяного страха — в пустом кафе никто не вступится.
— Руки уберите! — её голос сорвался на визг, но тут же упал до шёпота. — Пожалуйста...
— Ну чё ты ломаешься? — мужик встал, нависая над ней, загоняя в угол между столами. От него разило перегаром и дешёвым одеколоном.
— Слыш, братва — голос прозвучал тихо, но от этой тишины в зале вдруг стало вакуумно пусто. — Концерт окончен.
У входа стоял человек. Чёрная «косуха» сидела на нём не мешком, а как вторая кожа. Короткая армейская стрижка, тяжёлый подбородок и взгляд — спокойный, сканирующий, как дуло пистолета. В нём не было понтов, только холодная уверенность хищника, встретившего падальщиков.
Пьяный угар с посетителей слетел мгновенно. Они переглянулись — в глазах мелькнуло понимание: это не их весовая категория.
— Да мы чё... мы ничё, братан, — промямлил тот, что с фиксой, поспешно убирая руку. — Обознались.
Бурча что-то, они, спотыкаясь о стулья, поспешили раствориться в ночной темноте. Тяжёлая дверь с глухим стуком отсекла пьяный. Только сейчас Катя поняла, насколько была напугана.
— Спасибо... — выдохнула она, обхватив себя руками, пытаясь унять внутреннюю тряску. — Я не знаю, чем бы это кончилось.
— Бросьте, — незнакомец чуть криво усмехнулся, но дистанцию не сократил, словно давая ей пространство прийти в себя. — Шакалы смелые только стаей. Вам сейчас не стоит идти одной. Позвольте, я провожу?
Она кивнула. Сил на гордость или осторожность просто не осталась.
Они шли по остывающему асфальту, который всё ещё отдавал дневной жар. Город вокруг затихал, превращаясь из враждебного муравейника в просто нагромождение бетона и огней. Сначала молчали — тишина между ними была не тягостной, а какой-то плотной, успокаивающей.
— Олег, — наконец нарушил он молчание, не глядя на неё, а сканируя взглядом тёмные арки дворов.
— Катя.
— Давно в этом... заведении?
— Полгода. Кажется, что вечность.
— Не похоже это место на работу мечты.
Катя горько усмехнулась, пиная носком кроссовка камешек.
— Мечтой был юрфак. Я ехала сюда, чтобы законы учить, справедливость защищать. А город решил, что поднос мне идет больше, тетрадка с ручкой.
Олег кивнул, без дежурного сочувствия, а с пониманием человека, который знает цену обломам.
— Бывает. Планы — штука хрупкая.
В ответ он, скупо, рублеными фразами, обрисовал свой контур: армия за плечами, недавно похороненный отец, мать, чье лицо стерлось из памяти еще в детстве. Теперь его вселенной было СТО у моста, запах мазута и чужие моторы, которые он возвращал к жизни.
Напряжение окончательно растворилось, уступив место странной, звенящей легкости. Он остановились у её подъезда. Катя подняла глаза. В свете тусклого фонаря его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах не было холода.
— У тебя взгляд такой... — она на секунду запнулась, подбирая слова. — За которым можно спрятаться. Как за бетонной стеной.
Олег коротко, смущенно хохотнул, явно не привыкший к таким комплиментам, и потёр шею.
— Можно я еще зайду к тебе на работу? Проводить... — спросил он просто, без лишних реверансов.
— Заходи.
Он пришёл на следующий день. Никаких пошлых роз в целлофане. Он принёс пакет антоновки — крепких, зеленых яблок. «Витамины нужнее», — буркнул он, вручая пакет. Потом пришел снова.
Спустя два месяца Катя, повинуясь какому-то животному инстинкту поиска тепла, собрала свой нехитрый скарб и переехала к нему. Это не было безумством страсти — это было глубокое, выстраданное доверие. От Олега веяло той редкой мужской надежностью, когда слова не нужны, потому что говорят поступки.
Их быт сложился мгновенно, как пазл. Маленькая квартира наполнилась запахами её готовки. Олег брал на себя всё тяжелое, от сумок с продуктами до её душевных метаний. Катя впервые за долгое время разжала кулаки. Она перестала быть одиноким бойцом на ринге. Появилась общая копилка — пустая банка из-под кофе, куда они скидывали деньги. Снова зазвучали разговоры об институте, уже не как о несбыточной мечте, а как о плане.
— Сначала распишемся, — говорил Олег, помешивая чай, буднично, как о покупке хлеба. — А там и с учебой разберемся. Я потяну, не дрейфь.
Они уже видели это: скромная свадьба, белое платье, которое не стыдно показать маме, тихий вечер вдвоем.
Реальность ворвалась в их уютный кокон сухим щелчком почтового ящика.
Катя вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем, и замерла. Олег стоял в коридоре, держа в руках белый казенный конверт.
— Что там? — спросила она, чувствуя, как внутри всё обрывается в ледяную бездну. Голос стал чужим и сиплым.
Он медленно повернулся. Молча протянул ей листок. Буквы заплясали перед глазами, но смысл дошел мгновенно, ударив под дых. Повестка.
Олег шагнул к ней, сгреб в охапку, прижал так сильно, что стало трудно дышать. От него пахло домом и тревогой.
— Не реви, Катёнок, — его голос вибрировал у неё в виске. — Я быстро. Вернусь, и сразу в ЗАГС. Всё будет как хотели.
— Умоляю... — она вцепилась в его футболку, комкая ткань побелевшими пальцами. — Только вернись. Живым вернись. Слышишь?
Он гладил её по мокрым волосам и пытался улыбаться, но в глубине его глаз застыла темная, липкая тоска — страх не за себя, а за то, что хрупкое счастье, которое они только начали строить, может рассыпаться в прах.
Три дня растаяли, как грязный снег в оттепель. Остался только гулкий перрон, запах солярки и объятия.
— Пообещай, что будешь ждать меня. — он говорил тихо, уткнувшись носом ей в макушку.
— Я буду ждать. Хоть вечность, — ответила она, но слова утонули в шуме мотора.
Автобус тронулся и с этой секунды время перестало быть линейным. Оно превратилось в липкий, тягучий кисель ожидания.
Телефон перестал быть просто вещью — он стал продолжением руки. Она спала с ним, ела с ним, вздрагивала от каждого фантомного звука. Но вскоре к тревоге душевной добавилось физическое недомогание. Утренний кофе вызывал спазмы, мир вокруг стал вязким, накатывала странная, ватная слабость, от которой хотелось лечь прямо на пол и не двигаться. Списав всё на нервный срыв, Катя поплелась в поликлинику.
Кабинет УЗИ встретил её запахом спирта и холодом.
— Пять-шесть недель, — буднично бросила врач, возя ледяным датчиком по животу.
Катя смотрела в потолок, где на белой краске желтело пятно от протечки. Мысли путались.
— Это ошибка... Я же на таблетках. Я не пропускала ни дня.
Врач равнодушно пожала плечами, не отрывая взгляда от мерцающего монитора:
— Организм — не калькулятор, милочка. Стресс, смена климата, гормональный сбой — и ваша химия летит к чертям. Природа своё возьмёт. Вставайте, вытирайтесь.
В коридоре она прижалась спиной к крашеной стене, пытаясь вдохнуть. Воздух казался густым. Осознание ударило не сразу, а накатило горячей волной: внутри неё, вопреки всему, завязалась жизнь. Ей хотелось кричать, бежать, звонить Олегу, но связь с ним оборвалась.
Тишина длилась семь суток. Семь бесконечных кругов ада, где механический голос в трубке раз за разом чеканил: «Абонент недоступен». Паника сменилась тупым оцепенением. Еда потеряла вкус, а в груди, под ребрами, поселился ледяной ком страха.
Звонок разрезал тишину квартиры, как выстрел. Катя дернулась, едва не выронив чашку, и схватила трубку трясущимися руками. На экране светилось имя, которое она шептала в бреду.
— Олег! — крик вырвался сам, горло перехватило спазмом. — Ты где?!
— Тише, маленькая, тише... — Его голос пробивался сквозь треск помех, уставший, хриплый, но такой живой, что у неё подогнулись колени. — Я здесь. Живой. Прости, связи не было, совсем глухо. Ты как там? Держишься?
Она сползла по стене на пол, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Скрывать больше не было сил. Правда рвалась наружу, огромная и пугающая.
— У нас будет ребенок, — выдохнула она в пустоту эфира.
Тишина на том конце провода стала осязаемой. Секунда, две, три... Катя слышала только стук собственной крови в висках. А потом динамик ожил тихим, каким-то невесомым смехом — смесью облегчения и восторга.
— Господи, Катька... — он, казалось, задыхался от нахлынувших чувств. — Ты не представляешь... Это же самая крутая новость. Мне сейчас это как воздух нужно было. Сын, дочка — плевать. Это наше чудо. Слышишь? Береги себя. Береги вас обоих. Я землю переверну, но вернусь. Мы будем семьей, настоящей.
— Мне не нужны кольца, — прошептала она, закрывая глаза и чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. — Мне не нужно платье. Просто вернись.
— Слово даю. Я буду дома.
Но после этого звонка, наступило пол года тишины.
Смартфон превратился в бесполезный кусок пластика, а механический голос оператора — в личный приговор. Катя пыталась уснуть, сжимая аппарат в ладонях, пока отчаяние не привело её к дверям районного военкомата.
Внутри пахло казенной пылью и старыми папками, словно время здесь замерло еще в прошлом столетии. Пожилой комиссар с глубокими морщинами на лице долго изучал документы, избегая смотреть Кате в глаза. Было ясно: он привык сообщать новости, которые никто не хочет слышать.
— Официальных бумаг пока нет, — осторожно начал он, перебирая листы на столе. — Но, по предварительным сведениям, ваш жених может находиться в плену.
Мир вокруг Кати предательски качнулся. Она судорожно вцепилась в край стола, чувствуя, как холод пополз по спине.
— О чем вы говорите... — едва слышно выдохнула она. — В плену? Как это могло случиться?
Военком замолчал, и лишь тогда заметил её округлившийся живот. Его суровое лицо на миг смягчилось.
— Вы в положении?
— Да, — кивнула Катя, сдерживая подступившие слезы.
— Тогда вам тем более нужно взять себя в руки. Лишние тревоги сейчас опасны для здоровья.
— Но почему я узнаю об этом только сейчас?! — голос её дрогнул от обиды. — Почему мне никто ничего не сказал?
— Мы не имеем права разглашать такую информацию без окончательного подтверждения. Его матери мы уже всё объяснили, она заходила на прошлой неделе.
Известие о визите матери Олега, которая годами не интересовалась жизнью сына, ударило не меньше новости о плене. Катя вышла на улицу, едва осознавая, куда идет. Ледяной ветер хлестал по лицу, а в голове набатом стучало: «В плену... мать... заходила».
У подъезда дома её поджидала статная женщина в дорогом пальто. Её безупречный вид и холодный взгляд никак не вязались с образом горюющей матери.
— Ты Катя? — осведомилась она тоном, не терпящим возражений.
— Да. С кем я разговариваю?
— Татьяна Степановна, мать Олега.
Катя замерла. Это была та самая женщина, которая когда-то вычеркнула сына из своей жизни.
— Что вам нужно от меня?
— Всё предельно просто, — жестко произнесла та. — Эта квартира принадлежала моей матери. Она планировала оставить её внуку, но скончалась неделю назад, так и не завершив оформление бумаг. Теперь я законная наследница, и тебе придется освободить жилплощадь. Немедленно.
Катя почувствовала, как внутри всё заледенело.
— Вы хоть понимаете, как бы на это отреагировал Олег? — с вызовом спросила она, глядя в глаза женщине.
— Это не твоя забота. Он не вернется. А ты в этой квартире никто. У тебя нет ни штампа в паспорте, ни прав. Ребенок... — она пренебрежительно окинула взглядом фигуру Кати. — Это не аргумент для суда.
— Вы... — голос Кати сорвался. — Вы ему не мать.
— Завтра чтобы тебя здесь не было! Иначе я найду способ выселить тебя силой. Твои слезы и пузо меня не трогают.
Ночь превратилась в кошмар. Кате снился Олег, запертый за толстым непробиваемым стеклом; он звал её, а Татьяна Степановна стояла рядом и с едкой усмешкой звенела ключами. Утром реальность оказалась не милосерднее: женщина ворвалась в квартиру, буквально выталкивая Катю за порог.
— Собирайся. С этого момента ты здесь посторонняя, — отрезала она.
Катя не стала унижаться. Она молча собрала самое необходимое и набрала номер единственной подруги.
— Оля, мне некуда идти, — честно призналась она в трубку.
— Перебирайся ко мне на пару недель, — тут же отозвалась та. — Вместе что-нибудь придумаем.
— Спасибо. Мне просто нужно немного времени, а потом я уеду к маме.
Вечером Катя стояла у окна в комнате Оли.
— Олег... я жду, — прошептала она в темноту. — Слышишь?
Ольга, кутаясь в махровый халат, мягко подвинула чашку ближе к её рукам.
— Пей. Тебе согреться надо, ты же ледяная вся, — подруга села напротив, заглядывая в глаза. — И убари этот взгляд затравленного зверька. Ты мне не в тягость. Просто скажи… что дальше?
Катя обхватила горячую керамику ладонями, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Пальцы побелели от напряжения.
— К маме поеду. Там… там я дышать смогу. Она комнату готовит, ждёт… — Катя говорила отрывисто, глядя в чёрную кофейную гущу. — А здесь я задыхаюсь. Каждый угол, каждая тень об Олеге кричит. Я больше не могу просто сидеть и ждать звонка, который, может, никогда не раздастся. Неизвестность страшнее всего. Она меня сжирает.
Ольга помолчала, потом кивнула — просто и без жалости:
— Езжай. Раз так чувствуешь — езжай.
Поезд разрезал ночь, унося её прочь от огней большого города, от надежд и руин её маленькой семьи. Катя прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как вибрация вагона отдается в висках. Колени укрыты колючим казенным пледом, в руке — телефон. Он стал её проклятием. Экран загорался каждые пять минут, но сеть молчала.
— Мать-то знает, что едешь? — голос соседки по купе, пожилой женщины с добрым, морщинистым лицом, вырвал её из оцепенения.
— Знает, — Катя выдавила улыбку, которая вышла жалкой и кривой. — Пирогов обещала… Ванну согреть.
— Ну и славно. Дома и стены лечат, — вздохнула попутчица и отвернулась к стене.
На узловой станции объявили долгую стоянку. Катя вышла на перрон — ноги затекли, а в легких не хватало воздуха. Морозный ветер ударил в лицо, мгновенно выстудив вагонное тепло. От киоска с выпечкой пахло ванилью и сдобой, и этот запах вдруг вызвал острый приступ голода. Она встала в короткую очередь, инстинктивно прикрывая живот рукой.
Вдруг резкий толчок в плечо, от которого она едва устояла на ногах. Тень метнулась сбоку, рывок — и лямка сумки выскользнула из ослабевших пальцев.
— Эй! — крик застрял в горле. — Помогите! Держите его!
Но фигура в темной куртке уже растворилась в вокзальной сутолоке, смешалась с толпой, исчезла. Катя стояла, хватая ртом ледяной воздух. В сумке было всё. Деньги. Паспорт. Медицинская карта. Вся её жизнь.
В дежурной части пахло застарелым табаком и безнадегой.
— Сами виноваты, гражданочка, — лениво бубнил сержант, даже не поднимая глаз от протокола. Ручка скрипела по бумаге, как гвоздь по стеклу. — Рот разевать не надо. Тем более в вашем положении. О безопасности надо думать, а не ворон считать.
Она молчала. Слов не было. Её поезд уже ушёл, следующий только завтра, а в кармане — пустота. И вдруг низ живота скрутило. Сначала тупо, тягуче, а потом боль резанула остро, до темноты в глазах, не оставляя сомнений.
— Пожалуйста… — прошептала Катя, хватаясь за край обшарпанного стола, чтобы не упасть. — Мне плохо… Кажется, началось.
Приемный покой местного провинциального роддома встретил её стерильным холодом и запахом хлорки. Женщина с явными признаками похмелья смотрела на неё не как на пациента, а как на грязное пятно на чистом полу.
— Документы, — сухо, как выстрел.
— Украли… На вокзале сумку украли… — Катя тяжело дышала. — Помогите, пожалуйста…
— И что мне с вами прикажете делать? — бросила акушерка, изрыгнув отвратительный запах перегара. — Ни карты, ни анализов, ни паспорта. Может, вы заразная? У нас тут роддом, а не ночлежка для бездомных. Езжайте по прописке. Или в инфекционку, если скорая заберет.
— Но я не доеду…
— Выход там, — отрезала женщина и вернулась к бумагам.
Тяжелая дверь захлопнулась перед её носом с глухим, окончательным звуком.
Катя осталась одна. Ноги подкосились. Она сползла по стене на пол, задыхаясь от боли и унижения, которое жгло сильнее, чем разрывающийся живот. Мир сузился до пятна света на потолке.
И тут карман завибрировал. Телефон. Чудом оставшийся в кармане пальто телефон. Дрожащими, непослушными пальцами она нажала кнопку. Номер был незнакомый.
— Катенька… Милая… Это я… — голос в трубке прозвучал как гром среди ясного неба. Родной. Хриплый. Живой.
— Олег? — слёзы брызнули из глаз, горячие, неудержимые. — Ты жив… Господи, ты правда жив…
— Живой, родная. Нас вытащили. Я уже еду, слышишь? Домой добираюсь. Ты где? Почему плачешь? Что случилось?
— Олег… — она шептала, чувствуя, как сознание начинает уплывать в серую вату. — Всё плохо… Твоя мать… она выгнала меня из квартиры. Я поехала к маме… На вокзале всё украли… Сумку, документы… У меня схватки, Олег… Они меня выставили…
— Что?! — его голос в трубке сорвался на звериный рык. — Кто выставил?! Куда?! Катя, адрес! Быстро говори адрес, где ты?!
Она успела прошептать название улицы и номер дома, вцепившись в трубку как в спасательный круг. А потом боль накрыла её с головой, и серый туман окончательно погасил свет.
Олег вскочил, едва не опрокинув стул. В штабе воцарилась секундная тишина, когда он подлетел к дежурному офицеру.
— У меня невеста в родах, её выставили на мороз! — голос Олега сорвался. — Она там одна, без помощи! Пожалуйста, сделайте что-нибудь!
Майор, видевший на своем веку немало горя, лишь стиснул челюсти:
— Пока мы здесь жизни за людей отдаем, там, в тылу, своих же топчут…
Его прервал генерал, незаметно подошедший сзади. Тяжелая рука легла Олегу на плечо.
— Отставить панику, боец. Мы своих не бросаем, тем более женщин. Теперь её судьба — наша общая ответственность.
Генерал Орлов не стал тратить время на утешения. Он выхватил трубку, и его голос зазвучал подобно раскату грома:
— Соедините меня с министром здравоохранения. Прямо сейчас.
Разговор был коротким. Несколько сухих фактов: город, больница, фамилия девушки. Ответ из министерства последовал незамедлительно — маховик государственной машины закрутился с небывалой скоростью.
Главный врач регионального роддома, пожилой мужчина, коротавший вечер за книгой, побледнел, услышав голос из столицы. Он не стал задавать лишних вопросов. Спустя пятнадцать минут его автомобиль с визгом затормозил у крыльца больницы.
Он обнаружил Катю в холодном коридоре — она сидела на полу, обхватив себя руками, маленькая и беззащитная.
— Потерпи, дочка, я рядом, — прошептал он, бережно поднимая её на руки. — Всё плохое закончилось.
В приёмном покое поднялся переполох. Главврач, не обращая внимания на протесты охраны, ворвался в отделение.
— Где дежурная бригада?! — рявкнул он, и от этого крика по стенам пошла дрожь.
Когда перед ним предстала та самая акушерка, он не стал сдерживаться:
— Ты что же творишь, безумная? Перед тобой человек, а не мусор! Если с ними что-то случится, молись всем богам, которых знаешь!
Катю немедленно укатили в операционную. Мир превратился в калейдоскоп из ярких ламп, масок и резких запахов. Она проваливалась в темноту, моля об одном: лишь бы её ребенок сделал свой первый вздох.
Пробуждение было тяжелым. Сквозь пелену она увидела медсестру.
— Мой сын… что с ним? — губы Кати едва шевелились.
— Не волнуйся, — мягко ответила женщина. — Мальчик в кювезе, он маленький, но настоящий боец. Будет жить.
Слезы облегчения обожгли щеки. Позже, когда силы немного вернулись, телефон в её руке снова ожил.
— Катя, ты слышишь? У нас сын! — голос Олега дрожал от нескрываемого восторга.
— Я еще его не видела… мне так страшно было, — всхлипнула она.
— Ты самая сильная на свете. Я люблю тебя больше жизни. Скажи… ты станешь моей женой?
— Стану, Олег. Хоть завтра! — она впервые за долгое время рассмеялась.
Утром Катя подошла к окну. На свежем снегу, прямо под её палатой, алыми пятнами пламенели розы. Та самая акушерка, продрогшая и съежившаяся от холода, кропотливо выкладывала из бутонов слова благодарности. Прохожие замедляли шаг, глядя на эту странную картину.
Кабинет главврача пах валерьянкой и табаком. Хозяин кабинета не сидел в кресле — он мерил шагами пространство от сейфа до окна, нервно теребя манжет халата. Акушерка, та самая, что дежурила в приемном, стояла у двери, вжав голову в плечи.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила, дура набитая? — он резко остановился, и его голос, обычно вальяжный, сорвался на визг. — Это же статья! Реальный срок! Ты соображаешь, что если они решили дать ход делу… мы бы с тобой сейчас не здесь разговаривали, а сидели в СИЗО!
Женщина попыталась что-то промямлить в свое оправдание, но он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнул графин.
— Молчать! Тебе, идиотке, сказочно повезло. Повезло, что мужик этот, хоть и может нас в порошок стереть, решил не мараться. Повезло, что заявление писать не стали — ни на тебя, ни на меня. Решили просто забыть этот гадюшник как страшный сон.
Он брезгливо поморщился, глядя на неё.
— Купишь цветы. Самые дорогие, какие найдешь в этом городе. И выложишь под окнами роддома извинение. Огромными буквами. Чтобы она видела. Чтобы все видели твое покаяние.
— Иван Петрович, может, я… ? — робко начала она.
— Ты еще торгуешься?! — он побагровел. — Я тебя держу здесь только потому, что ты моей сестре племянница. Уволил бы к чертям с волчьим билетом! Иди и исполняй. И молись, чтобы пронесло.
Для неё это стало публичной казнью. Снег был колючим, ветер обжигал лицо, но стыд жег сильнее любого мороза. Выкладывая яркие бутоны на грязном февральском насте под окнами палаты, она чувствовала на себе десятки взглядов. Пальцы не слушались, но она продолжала, надеясь лишь на одно: что это хоть немного искупит ту ледяную жестокость, с которой она захлопнула дверь перед рожающей женщиной.
Прошел месяц...
В маленьком доме Валентины Петровны, затерянном в тихом пригороде, пахло сдобным тестом и сухими дровами. Здесь время текло иначе — медленно, тягуче, без надрыва. Не было ни городского гула, ни сирен, только шелест старых яблонь в саду и высокое, чистое небо.
Олег вернулся. Он изменился — в уголках глаз залегли новые, жесткие морщинки, а движения стали более скупыми и точными, но взгляд остался тем же. Тем самым, за которым Катя чувствовала себя как за каменной стеной. И теперь, глядя на спящего сына и чувствуя тепло плеча мужа, Катя знала точно: теперь они вместе — навсегда.