— Марина Львовна, вы не могли бы пересесть к окну? Там, конечно, немного дует, но Леночке нужен дневной свет. Она же теперь ведет наш канал в соцсети, ей картинка важна.
Аркадий Петрович, которого я учила сводить дебет с кредитом еще в начале двухтысячных, даже не поднял глаз от бумаг. Он просто махнул рукой в сторону дальнего угла кабинета, где обычно свалены коробки с архивной бумагой.
— Аркадий Петрович, — я поправила очки, чувствуя, как пальцы становятся холодными.
— У окна сквозняк. А у меня хронический кашель. И вообще, это мой стол уже пятнадцать лет.
— Ну что вы как маленькая, — поморщился он, оторвавшись от монитора.
— Леночка — это свежая струя, лицо компании. А вы... вы же все равно больше с документами работаете, вам вид из окна не нужен. Переезжайте, Марина Львовна. Это просьба руководства.
Ссылка в угол
Я переехала. Молча собрала папки, кактусы, степлер и перенесла всё в продуваемый угол. Леночка, двадцатидвухлетняя девица с ресницами-веерами, тут же заняла мое место. Она разложила кольцевую лампу, штатив и принялась записывать видео, хихикая в камеру телефона.
Я сидела в куртке, наброшенной на плечи. Пыталась сосредоточиться на квартальном отчете, но от окна несло ледяным равнодушием. Я вдруг отчетливо поняла: меня списывают.
Не увольняют, нет — это было бы слишком грубо. Меня просто отодвигают в тень. Как старый, но еще крепкий шкаф, который жалко выбросить, но стыдно показывать гостям.
Домой я шла медленно, специально пропуская нужный автобус. Хотелось, чтобы хоть кто-то заметил мое состояние. Чтобы муж, Витя, позвонил и спросил: «Мариш, ты где? Голос у тебя какой-то. Что случилось?».
Телефон в сумке молчал.
Дверь я открыла своим ключом. В квартире пахло разогретыми котлетами — теми, что я нажарила вчера ночью, когда валилась с ног. Витя лежал на диване перед телевизором. На экране что-то бубнили про экономику.
— Пришла? — бросил он, не оборачиваясь.
— Слушай, там котлет маловато было, я доел. Ты на ужин что будешь делать? Может, картошки пожаришь?
Я так и не расстегнула молнию на сапогах. Стояла в коридоре, глядя на его затылок.
— Вить, меня сегодня на работе пересадили. В самый угол, к сквозняку. Сказали, стажерке свет нужнее.
Он переключил канал.
— Ну и ладно, Марин. Зато никто над душой не стоит. Ты картошку-то чистить будешь? А то кушать охота.
Я посмотрела на его домашнюю футболку. Он не злой человек, мой Витя. Он просто привык. За тридцать лет я стала для него чем-то вроде холодильника или стиральной машины.
Никто не спрашивает у холодильника: «Как ты себя чувствуешь, не перемерз ли?». От техники ждут, чтобы она работала. А если начинает шуметь — её пинают или вызывают мастера.
Я молча разулась, помыла руки и пошла на кухню. Чистить картошку.
Динозавр и метеорит
На следующий день я попыталась объяснить Леночке, как оформлять первичку.
— Смотри, — терпеливо говорила я, указывая карандашом в монитор.
— Здесь нужно сверять ИНН контрагента, иначе налоговая вернет. Вот в этой графе...
Леночка в это время увлеченно печатала кому-то в мессенджере под столом.
— Марина Львовна, ну зачем мне это? — она подняла на меня ясные, пустые глаза.
— Программа же сама всё подтягивает. Сейчас двадцать первый век, компьютерный интеллект и всё такое. Вы слишком усложняете.
— Программа ошибается, Лена. А подпись под документом будет твоя. Или моя.
— Ой, да ладно вам, — она фыркнула и снова уткнулась в телефон.
— Всё будет чики-пуки.
«Чики-пуки». Я почувствовала себя музейным экспонатом, который пытается объяснить посетителю, что трогать руками нельзя.
Последняя капля
Развязочка наступила после обеда. Я вернулась в кабинет с пачкой подписанных накладных и остановилась на пороге.
Леночка сидела за своим столом (бывшим моим столом), болтала по видеосвязи с подружкой и пила кофе. Из моей кружки.
Это была не просто посуда. Это была большая керамическая кружка ручной работы, которую мне подарила дочь с первой зарплаты. На ней была надпись: «Самая лучшая». Я берегла её, мыла только сама, никогда не оставляла грязной. Это был мой личный островок уюта в офисном хаосе.
— Лен, — тихо сказала я.
— Это моя кружка.
Леночка прервала разговор, отняла кружку от губ — на ободке остался жирный след ярко-розовой помады. И удивленно захлопала глазами.
— Ой, Марина Львовна! Извините, я не знала. Она тут стояла, я думала — общая. У нас на прошлой работе вся посуда была общая. А что такого? Я помою потом.
— Не надо, — сказала я.
Внутри лопнула та самая струна, на которой всё держалось. «Надо терпеть», «надо работать», «надо быть мудрой». Больше не надо.
Я подошла к ней. Спокойно взяла со стола свой ежедневник. Потом вернулась к своему новому месту в углу. Достала из-под стола картонную коробку из-под бумаги А4.
Молча, по порядку начала складывать вещи. Сменную обувь. Фотографию дочери в рамке. Запасные очки. Крем для рук. Чайную ложку.
— Марина Львовна, вы что, обиделись? — голос Леночки стал испуганным.
— Ну хотите, я вам другую куплю? Ну правда, из-за какой-то кружки...
Аркадий Петрович поднял голову:
— Марина Львовна, что за демонстрации? Рабочий день еще не закончен. У нас отчет на носу.
Я положила сверху степлер. Закрыла коробку. Посмотрела на них обоих. На начальника, с которым мы пуд соли съели. На эту девочку с розовыми губами.
— Кружку дарю, — отрезала я.
— Вместе с отчетом. У меня выходной. Бессрочный.
— Какой выходной? Вы с ума сошли? — Аркадий вскочил.
— Кто баланс сводить будет? Лена еще не готова!
— Программа сведет, — улыбнулась я.
— Там же ИИ. Всё будет чики-пуки.
Выбор
Я вышла из офиса, неся коробку перед собой как щит. На улице шел мокрый снег, но мне почему-то стало жарко. Щеки горели.
Телефон в кармане завибрировал. Звонил Витя. Время пять часов — наверное, хотел напомнить, чтобы я купила хлеба и майонез.
Я достала телефон. На экране высветилось родное «Муж». Палец завис над зеленой кнопкой. «Да, Витя. Куплю, Витя. Приготовлю, Витя».
Я нажала отбой. А потом зажала боковую клавишу и держала, пока экран полностью не погас. Черное зеркало. Тишина.
Я стояла посреди оживленной улицы с коробкой в руках. Мимо спешили люди, ехали машины. Направо был поворот к моему дому, к плите и телевизору.
Налево светилась вывеска дорогого ресторана, в который мы с мужем собирались сходить на годовщину уже лет пять, но всё «денег жалко».
Я поправила коробку перехватом поудобнее и повернула налево.
Тишина и бокал
Администратор ресторана, девушка в строгом черном костюме, посмотрела на мою куртку и коробку в руках. На секунду мне показалось, что сейчас меня развернут. Мол, у нас тут приличное заведение, а не камера хранения. Но она вдруг улыбнулась одними глазами и кивнула.
— Добрый вечер. Вы одна?
— Одна, — сказала я. И добавила неожиданно твердо: - Мне нужен столик у окна. И чтобы там не дуло.
Меня посадили в глубокое велюровое кресло. Коробку я поставила на соседний стул, как почетного гостя.
Официант, молодой парень, появился мгновенно. Он не был похож на Леночку: не сидел в телефоне, не жевал жвачку. Он смотрел на меня так, будто я — единственный гость в этом зале.
— Я буду стейк. Миньон, средней прожарки. И бокал красного. Самого терпкого, какое у вас есть.
Он не стал спрашивать, не слишком ли дорого это для женщины с коробкой канцелярщины. Просто кивнул: «Прекрасный выбор».
Когда принесли бокал, я сделала первый глоток и прикрыла глаза. Вкус был насыщенный, густой, с нотками вишни. Впервые за много лет я ела не потому, что надо накормить семью. И не потому, что продукты пропадают. Я ела, потому что мне было вкусно.
Я смотрела в огромное панорамное окно. Там, за стеклом, люди бежали с работы домой, в магазины, в детские сады. Где-то там сейчас мерил шагами кухню мой Витя. Наверное, он уже съел вчерашний суп прямо из кастрюли, не найдя чистой тарелки.
Было тихо. Эта тишина сначала звенела в ушах, пугала, а потом начала наполнять меня спокойствием.
Я вдруг поняла, что мир не рухнул. Земля вертится. Ресторан работает. А я — существую. Отдельно от отчета. Отдельно от Леночкиной глупости. Отдельно от Витиного голода.
Хлопок в кармане
Я посмотрела на настенные часы. Половина десятого.
Пора.
Я достала телефон и нажала кнопку включения. Экран вспыхнул яблоком, загрузился, и тут же аппарат в моей руке взбесился. Он вибрировал и пищал, не переставая, минуты две.
Семьдесят три пропущенных вызова. Пятьдесят от мужа. Двадцать от начальника. Три от дочери, которая живет в другом городе.
Я открыла мессенджер. Сообщения выстроились в ряд, рисуя хронику.
Витя (18:15): «И майонез возьми, закончился».
Витя (19:00): «Ты где? Уже темнеет».
Витя (19:40): «Марин, ты трубку чего не берешь? Я есть хочу».
Витя (20:30): «Марина!!! Я звонил Аркадию, он сказал, ты ушла в пять! Где ты??»
Витя (21:15): «Я обзвонил больницы и полицию. Если ты не ответишь через 5 минут, я пишу заявление. Маришенька, ответь!!!»
От Аркадия Петровича сообщения были суше, но с той же истерикой:
«Марина Львовна, вернитесь немедленно», «Мы не можем найти папку с договорами», «Лена ревет, говорит, вы на нее порчу навели», «Марина, это непрофессионально!».
Я читала и чувствовала странную смесь горечи и торжества. Тридцать лет я была рядом. Была удобной, предсказуемой, безопасной. И меня не замечали. Стоило исчезнуть на четыре часа — и я стала самым важным человеком во вселенной.
Оказалось, без меня нельзя найти папку. Без меня нельзя поесть. Без меня нельзя просто жить.
Палец потянулся набрать Витю. Успокоить. Сказать: «Ну что ты, дурачок, я тут, рядом».
Но я одернула руку.
Если я сейчас позвоню и начну оправдываться, извиняться, объяснять про Леночку и кружку — всё вернется. Завтра я снова встану к плите, а на работе сяду на сквозняке.
И магия исчезнет. Меня простят за эту выходку, пожурят и снова превратят в мебель.
Нет.
Сладкое — сразу
Я открыла переписку с Витей. Медленно, взвешивая каждую букву, набрала:
«Я жива. Со мной всё в порядке. Я в безопасности. Домой сегодня не приду, мне нужно побыть одной. Ужин в холодильнике или в магазине. Не ищите меня. Я вернусь завтра. Или послезавтра».
Отправила. Переслала дочери. Поставила телефон на беззвучный режим и перевернула экраном вниз.
Подошел официант, деликатно убирая пустую тарелку.
— Желаете что-нибудь еще? Десерт, кофе?
Я посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле. Там сидела уставшая женщина с морщинками у глаз. Но плечи у нее были расправлены, а во взгляде плясали незнакомые искры.
— Да, — улыбнулась я.
— Принесите мне «Наполеон». И кофе. Сразу.
— Сразу? Обычно десерт берут в конце...
— Я слишком долго откладывала сладкое на потом, молодой человек. Несите сейчас.
Я откинулась в кресле. Завтра будет буря. Завтра Витя будет кричать или молчать, Аркадий будет требовать объяснений. Завтра мне придется строить новые границы и, возможно, искать новую работу.
Но это будет завтра. А сегодня у меня есть тишина, бокал и право быть не просто роботом, а живой женщиной.
Я взяла вилку. И это был самый вкусный «Наполеон» в моей жизни.
А вас когда-нибудь «стирали ластиком» на работе или дома? И как вы напомнили миру, что вы существуете?
(О том, как делить имущество, если «выходной» затянется, я писала в истории про разрыв брака и хитрую свекровь).
Подписывайтесь. Если тоже считаете, что десерт нужно есть сразу, а не откладывать жизнь на потом.