Прорыв
Месяц до следующего заседания стал временем осады. Не военной, а бумажной, психологической, бытовой. Маша ходила к назначенному судом психиатру — сухой, неумолимой женщине, которая задавала вопросы о Софийке, о сне, о «фантазиях» относительно будущего Ксюши. Маша отвечала сдержанно, по-врачебному чётко, но каждое слово давалось ей ценой невероятных усилий. Дома её ждал их собственный, приватный психолог — Анна Марковна, пожилая, мудрая женщина, которую нашёл Влад. С ней можно было плакать, злиться, говорить о вине и страхе. Анна Марковна не давала советов. Она просто отражала, позволяя Маше самой находить в себе ответы и силы.
Тем временем Влад превратил квартиру в подобие реабилитационного центра. Он притащил специальный матрас, больше медицинского оборудования, составил цветные графики прогресса, которого не было. «Для комиссии, — говорил он. — Пусть видят системный подход».
Но главная битва шла не на бумаге. Она шла здесь, на полу гостиной, рядом с неподвижным телом Ксюши. Каждый день, помимо обязательных процедур, Маша проводила «занятия». Она уже не верила в чудо. Она просто делала. Потому что это было единственное, что она могла контролировать.
Она включала музыку — не детскую, а разную: классику, джаз, даже тихий рок. Смотрела, не дрогнет ли веко. Она массировала девочке ладошки и ступни, водила по её коже кисточками разной жёсткости, кусочками меха, льда. И постоянно, постоянно говорила. О погоде. О случаях из больницы. О глупом сериале, который они с Владом смотрели урывками. О том, каким вкусным был суп. Она создавала вокруг Ксюши звуковую ауру жизни, в которую та не могла включиться.
— Вот смотри, сегодня воробьи на подоконнике дерутся, — говорила Маша, сидя на полу и держа Ксюшину руку в своей. — Как ты думаешь, из-за чего? Из-за крошки или из-за дамы-воробьихи? По-моему, из-за дамы. Самцы они такие…
Она уже не ждала ответа. Это был монолог. Молитва. Заклинание против тишины.
И вот, в один из тех дней, когда за окном лил бесконечный осенний дождь, а на душе было тяжелее, чем обычно (предстояла встреча с комиссией опеки), случилось это.
Маша, как всегда, делала массаж рук. Она взяла ладошку Ксюши, начала разминать каждый пальчик, проговаривая считалочку, которую когда-то придумала для Софийки: «Этот пальчик — в лес ходил, этот пальчик — суп варил…»
Она дошла до мизинца: «А этот пальчик… ничего не делал. Просто был маленький и хороший».
И в этот момент она подняла взгляд на лицо девочки. Ксюша смотрела в потолок своим обычным, отсутствующим взглядом. Но губы… Губы, всегда расслабленные, слегка приоткрытые, дрогнули.
Маша замерла. Сердце пропустило удар.
— Ксюш? — прошептала она.
Ничего. Только шум дождя за окном. Наверное, спазм. Случайное подрагивание.
Она снова опустила глаза на руку, продолжая массаж, но уже не в силах проговаривать слова. В голове стучало: «Показалось. Обязательно показалось. Нельзя сходить с ума, нельзя…»
И тогда это повторилось. Чётче. Явственнее.
Уголок рта Ксюши — тот самый, где когда-то Маше показалось напряжение, — медленно, миллиметр за миллиметром, потянулся вверх.
Это не была улыбка здорового ребёнка. Это было крошечное, едва уловимое движение мышц. Симметричное. Осознанное? Нет, не могло быть осознанным. Но и не случайное.
Маша перестала дышать. Она осторожно, как будто боялась спугнуть дикую птицу, положила руку Ксюши и поднялась на коленях, чтобы быть на одном уровне с её лицом.
— Ксюша, солнышко… это ты?
Она сама не заметила, как по её щекам потекли слёзы. Она не плакала, они просто текли, тихо и непрерывно.
И Ксюша… улыбнулась. По-настоящему. На долю секунды. Тень улыбки, призрак улыбки, но это было оно. Движение было настолько хрупким, что исчезло почти сразу, лицо снова застыло в маске.
Но это было. Маша видела. Она *видела*.
Она схватила свой телефон дрожащими руками, с трудом набрала номер Влада. Он взял трубку сразу.
— Что случилось? Кризис?
— Нет… нет… — её голос срывался на смех, на рыдания. — Приезжай. Срочно. Но не спеши. Осторожно. Она… она улыбнулась.
На том конце провода повисло молчание.
— Повтори.
— Она улыбнулась, Влад! Я не придумываю! Я видела!
— Я через двадцать минут буду, — быстро сказал он и бросил трубку.
Пока она ждала, Маша сидела на полу, сжав руки у груди, и смотрела на Ксюшу. Девочка снова была неподвижна. Но мир вокруг перевернулся. Эта улыбка была крошечным окошком в тёмную комнату, где, возможно, всё ещё теплилась искра сознания. Или просто рефлекс. Неважно. Это был знак. Ответ вселенной на все её страдания, сомнения и борьбу.
Когда Влад ворвался в квартиру, с него текло — он бежал под дождём.
— Где? Покажи! — он сбросил куртку и опустился рядом с ними на пол.
Маша снова взяла руку Ксюши, начала повторять считалочку. Голос её дрожал. Она смотрела в лицо девочки, молясь, чтобы это повторилось. Минута. Две. Тишина, прерываемая только её шёпотом и тяжёлым дыханием Влада.
И тогда — снова. Слабее, но так же явно. Тот же самый крошечный изгиб губ.
Влад замер. Он не был сентиментальным. Он был скептиком до мозга костей. Но сейчас его глаза широко раскрылись.
— Чёрт побери… — выдохнул он. — Ты права. Это… не спазм. Это мимическая реакция. На голос. На прикосновение.
Он посмотрел на Машу. Её лицо было залито слезами, но сияло таким светом, которого он никогда раньше не видел.
— Это ничего не значит с медицинской точки зрения, — сказал он осторожно. — Это не выздоровление. Вегетативное состояние сохраняется.
— Я знаю, — кивнула Маша, не отрывая взгляда от Ксюши. — Но это значит, что она не совсем ушла. Она где-то здесь. И она… откликается.
Влад молча обнял её за плечи. Это был жест поддержки, солидарности, признания её правоты. Не медицинской, а человеческой.
В ту ночь Маша не спала. Она сидела рядом с Ксюшей и смотрела на неё, как на чудо. Потом взяла журнал наблюдений и чётким почерком вывела: «16:47. Первая осознанная (?) мимическая реакция — улыбка в ответ на тактильный и аудиальный стимул. Зафиксирована свидетелем (Влад Б.)».
Она закрыла журнал и прижала его к груди. Пусть комиссия, пусть Николай, пусть весь мир говорит, что это ничего не значит. Для неё это значило всё. Это был тот самый крошечный росток в пустыне, ради которого стоило жить и бороться. Даже если этот росток никогда не станет деревом.
Цена
Эйфория от прорыва была яркой, ослепительной и, как выяснилось, очень короткой. Она держалась ровно три дня. А на четвёртый грянула расплата.
Всё началось с головокружения во время утренней пассивной гимнастики. Маша резко выпрямилась, и комната поплыла перед глазами. Она ухватилась за спинку дивана, переждала волну тошноты. «Не выспалась, — подумала она. — Нервы».
Но к полудню, когда она уже была в больнице, готовясь к плановой операции — несложной трепанации по поводу хронической субдуральной гематомы у пожилого пациента, — стало ясно, что это не просто усталость.
Она стояла у раковины, моя руки. Рутинный, отточенный до автоматизма ритуал. Щётка, мыло, движения от кончиков пальцев к локтям. И вдруг её взгляд поймал собственное отражение в блестящем кране. Лицо было серым, землистым. А руки… руки дрожали. Не сильно, но заметно. Мелкая, неконтролируемая дрожь в пальцах.
Она сжала кулаки, сделала глубокий вдох. «Соберись. Ты — Гордеева. Ты можешь».
В операционной было прохладно. Яркий свет ламп. Знакомые лица ассистентов, медсестры. Монотонный гул аппаратуры. Она сделала первый разрез. Ткань расходилась под скальпелем ровно, как и должно быть. Но что-то было не так. Ощущение… замедленности. Как будто между её мозгом и руками появилась крошечная, но критическая задержка. Она приказала пальцам сжать зажим — и они выполнили приказ на долю секунды позже.
— Доктор, всё в порядке? — тихо спросил анестезиолог, заметив паузу.
— Всё, — отрезала Маша. — Коагуляция.
Она взяла коагулятор. И тут её взгляд упал на монитор. Давление пациента — 90/60. Немного низковато, но в пределах нормы для наркоза. Однако цифры почему-то двоились. Она моргнула. Нет, не двоились. Просто зрение немного расплывалось. Наверное, от усталости глаз.
Она вернулась к работе. Нужно было найти источник кровотечения. Это была ювелирная работа. Но её руки снова предали её. Зажим соскользнул с крошечного сосуда. Не критично, но появилась лишняя капля крови, затуманившая поле.
— Аспиратор! — её голос прозвучал резче, чем она хотела.
Она почувствовала, как пот стекает по спине под стерильный халат. В висках застучало. Всё тело молило о пощаде, о том, чтобы лечь и закрыть глаза.
«Нет. Не сейчас. Закончить. Надо закончить».
Она углубилась в рану, пытаясь сконцентрироваться только на сосуде. И в этот момент мир резко накренился. Пол ушёл из-под ног. Не по-настоящему, а в голове. Ощущение падения в глубокий, тёмный колодец. Руки сами собой опустились, она едва удержалась, упёршись в операционный стол.
— Доктор!
— Мария Сергеевна!
Голоса доносились до неё сквозь вату. Она попыталась сделать шаг назад, дать место ассистенту, но ноги не слушались. В глазах потемнело. Последнее, что она увидела, — это испуганные лица в масках, протянутые к ней руки.
Тишина. Глубокая, чёрная, без сновидений.
Она очнулась в той же операционной, но уже на каталке. Над ней склонилось лицо Петра Ильича. Суровое, неумолимое.
— В сознании? — спросил он.
— Да… — её голос был хриплым. — Пациент?
— Пациент в порядке. Завершил Борис Игоревич. У тебя, Маша, коллапс. Острое переутомление, гипогликемия, вегетативный криз — называй как хочешь. Ты потеряла сознание на операционном столе.
Слова падали, как камни. «Потеряла сознание на операционном столе». Это был профессиональный провал абсолютного уровня. Позор. Конец.
— Я… я не…
— Молчи, — резко оборвал он. — Ты счастлива, что не убила человека. Я отстраняю тебя от операционной практики. Немедленно и до дальнейших распоряжений. Ты будешь вести только амбулаторный приём. И то — после полного обследования и заключения врачебной комиссии о твоей профессиональной пригодности.
Он смотрел на неё не с гневом, а с глубоким, усталым разочарованием.
— Я предупреждал, Маша. Ты выбрала. Теперь пожинаешь. Твоя карьера хирурга, твоё главное дело жизни — на паузе. А может, и кончена. Из-за чего? Из-за чужих проблем, которые ты взвалила на себя?
Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.
— И да, комиссия опеки звонила. Они придут завтра в десять утра. Удачи тебе объяснять им, почему ты, человек, не способный контролировать своё собственное состояние, должна отвечать за тяжелобольного ребёнка.
Он ушёл. Маша лежала, глядя в белый потолок. Физически она чувствовала лишь слабость и ломоту во всём теле. Но внутри была пустота. Абсолютная, звёздная пустота.
Она всё потеряла. То, что составляло смысл её жизни после Софийки — её профессию, её мастерство, её репутацию. Она сожгла это на алтаре своей одержимости. И теперь завтра придут люди, чтобы отобрать у неё и то немногое, что осталось — право быть рядом с Ксюшей.
Она медленно поднялась, её закачало. Медсестра помогла ей одеться. Никто не смотрел ей в глаза. Она была изгоем. Парiah.
Влад встретил её у выхода из больницы. Он уже всё знал. Он молча взял её под руку, повёл к такси.
— Ксюша? — первое, что спросила она.
— С сиделкой. Всё спокойно.
Он помог ей залезть в машину. Всю дорогу она молчала, уставившись в окно. Руки, те самые руки, которые сегодня её предали, лежали на коленях неподвижными, мёртвыми птицами.
Когда они вошли в квартиру, Маша прошла прямо в гостиную. Увидела Ксюшу. Увидела её обычный, пустой взгляд. И всё внутри в ней перевернулось.
Она не упала на колени. Не зарыдала. Она подошла, села на пол рядом и просто положила голову на край матраса, рядом с детской рукой.
Вот цена. Вот она, расплата за ту самую, единственную улыбку. Она отдала за неё всё. И теперь, завтра, у неё отнимут и саму причину этой жертвы.
Она проиграла.
Продолжение следует…