Дружба Оли и Жени была проверена временем и казалась нерушимой. Они сошлись не на радостях, а на бедах, что крепче любого клея. В универе, на втором курсе, у Оли одновременно умерла бабушка и ушёл парень. Она впала в ступор, перестала ходить на пары. Женя, тихая, незаметная соседка по комнате общежития, которую Оля до того почти не замечала, писла за неё конспекты, приносила суп из столовой, молча садилась рядом и просто была.
С тех пор они и пошли по жизни рядом: шумная, взрывная, целеустремлённая Оля и тихая, замкнутая, вечно плывущая по течению Женя.
Оля выбилась в люди через пот и слёзы. Работала официанткой, курьером, менеджером в кол-центре, пока не нашла свою нишу — организатор мероприятий. Зарабатывала неплохо, но каждый рубль доставался ей непросто. Она влезла в ипотеку на квартиру в новом, но безнадёжно далёком от центра микрорайоне «Спутник». Это была её главная победа.
Женя же, с дипломом филолога, бултыхалась как щепка. Работала корректором в умирающей газетёнке, потом библиотекарем в техникуме. Денег хватало только на съём каморки в страшной коммуналке на окраине, где сосед-алкоголик вечно буянил по ночам, а ванной можно было пользоваться по графику. Женя как-то смирилась, обросла панцирем тихой грусти. У неё были короткие, ни к чему не обязывающие романы, которые заканчивались так же тихо, как и начинались. Оля всё пыталась её растормошить, найти ей нормальную работу, но Женя лишь отмахивалась: «Мне и так норм».
Поэтому звонок, раздавшийся в два часа ночи, когда Оля только-только отрубилась после десятичасового корпоратива, испугал её не на шутку.
— Оль… — голос Жени в трубке был писклявым и показался напуганным. — Оль, ты спишь?
— Сплю уже, — пробурчала Оля. — Что случилось?
— Тётя Люда умерла. Та, у которой квартира в центре, на Зелёной.
Оля села на кровати. Тётя Люда была для Жени мифическим существом, о котором иногда вспоминали. Квартира в старом, но престижном районе, в дореволюционном доме с лепниной, была такой же сказкой.
— И что? — осторожно спросила Оля.
— Завещание на меня. Я наследница. Оля, ты понимаешь? Квартира моя.
В голосе Жени не было радости. Был шок и неверие. Оля взвизгнула так, что её кот Марсик, спавший в ногах, подпрыгнул.
— Да что ты говоришь! Женька! Да это же фантастика! Поздравляю! Когда? Как? Оформлять надо срочно, пока… — она уже работала головой, строя планы.
— Оформлю. Но я… я боюсь туда ехать одна. Поедем со мной завтра? Посмотрим?
На следующее утро они стояли на паркете, усыпанном клочками отклеившихся обоев. Квартира была просторной, но душила своим упадком. Высоченные потолки с гипсовыми розетками, протертый дубовый паркет под слоем грязи, огромные окна, затянутые пыльной кисеёй. Повсюду стояли свидетели прошлого: гигантский сервант, набитый хрусталём и фарфоровыми слониками, кресло-трон с протёртой обивкой, книжные шкафы до потолка, пахнущие сыростью и старой бумагой.
— Боже, — выдохнула Женя, поднося ладонь ко рту. — Это же… всё нужно выкидывать.
— Выкидывать?! — Оля уже загорелась. Она видела не рухлядь, а потенциал. — Да тут же шикарные костяки! Паркет! Посмотри на эти окна! Жень, это не квартира, это произведение искусства! Мы её отреставрируем!
— На какие деньги? — тихо спросила Женя. — Мне даже на похороны тётки пришлось в долг брать. А тут… ремонт. Ты же видишь, тут всё менять.
— Своими руками сделаем! — уверенно заявила Оля. — У нас же есть руки. Будем работать по выходным. Постепенно, но сделаем. Сначала разгрести, потом косметику, а там видно будет.
Женя смотрела на неё большими, полными благодарности и ужаса глазами. Она не умела вот так — бросаться в омут с головой. Она привыкла осторожничать, бояться.
— Я не справлюсь, Оль.
— Вместе справимся. Друг познаётся не в беде, а в ремонте, — пошутила Оля, и её энтузиазм, словно мощный вентилятор, начал разгонять затхлую атмосферу отчаяния.
Так начался их Великий Ремонтный Путь. Он растянулся не на десять месяцев, а на все полтора года. Каждую субботу и воскресенье Оля ехала полтора часа на метро из своего «Спутника» на другой конец города. В огромном рюкзаке она везла не только бутерброды и термос с кофе, но и нужные для ремонта вещи купленные в строительном гипермаркете у своего дома. Мешки сухих смесей, банки краски, рулоны малярного скотча, шпатели, кисти. Она никогда не говорила Жене, сколько это стоит. Просто вытаскивала: «Держи, по акции взяла, почти даром».
Первая битва была с наследием тётки Люды. Это была не просто уборка, а археологические раскопки. Они разбирали завалы журналов «Работница» за 1970-е годы, кипы пожелтевших писем, коллекцию флаконов от духов «Красная Москва». Выносили мебель.
Это был титанический труд. Гигантский диван, который пришлось распилить ножовкой в квартире, потому что он не пролезал в дверь. Чудовищно тяжёлый сервант, который они, вспотевшие от напряжения, волокли по лестнице, так как лифт в доме был старый и крошечный. Оля, с её организаторской жилкой, командовала парадом: «Жень, левее! Тащи! Не отпускай! Марш!» Женя молча, с белым от усилия лицом, подчинялась.
Для Жени это был не ремонт, а священнодействие. Первое в жизни пространство, которое будет по-настоящему её. Поэтому Оля готова была помогать до победного, и не только физически, но и материально. Она решала проблемы. Когда выяснилось, что электрика в доме — это паутина алюминиевых проводов времён Сталина, Оля, через три рукопожатия, нашла толкового, но недорогого электрика — знакомого своего бывшего коллеги. Она торговалась с ним, как черт, сбивая цену. Когда Женя, впав в панику перед выбором краски для стен, могла простоять в магазине три часа, Оля приезжала, хватала бежевую краску и, говорила: «Эта!» — и, как правило, не ошибалось. Она привезла своего бывшего парня, здорового верзилу, чтобы тот помог установить тяжёлую чугунную ванну, которую Женя нашла на барахолке и влюбилась в неё. Она же, Оля, отмывала потом эту ванну от вековой грязи до блеска.
Были и светлые моменты. Пицца на полу, застеленном картоном. Балконные посиделки с бутылкой дешёвого вина, когда уже было видно результат. Смех над собой, перепачканными в краске, с кусочками старых обоев в волосах. Женя как-то раз, уже ближе к финалу, обняла Олю и прошептала: «Я бы без тебя не справилась. Спасибо». И в этом «спасибо» была вся глубина их дружбы.
Оля чувствовала себя не просто подругой, а созидателем, волшебником, который помогает построить новую жизнь. Она вкладывала в эти стены не только деньги и время, но и частичку своей веры в Женю, в её счастье.
И вот квартира засияла. Паркет, отреставрированный и покрытый лаком, сверкал, стены, выкрашенные в тот самый выбранный Олей уютный цвет «кофе с молоком», дышали покоем. На окнах висели простые льняные шторы. Старая ванна, отполированная до зеркального блеска, стояла как музейный экспонат. Мебели было ещё мало: диван с барахолки, книжная полка, но это было живое, прекрасное пространство. Женя плакала в день новоселья. И Оля расчувствовалась от счастья за подругу.
После переезда их общение, естественно, стало реже. У каждой появилась своя жизнь в своих стенах. Женя устроилась на новую работу, поближе к дому, — продавцом в маленький букинистический магазин. Зарплата была чуть выше, атмосфера спокойной. Она начала обживаться, потихоньку покупать красивые вещицы. Оля видела её фото в соцсетях: Женя с чашкой кофе на своём подоконнике, Женя с книгой в углу дивана. Она улыбалась. Миссия была выполнена.
Прошёл почти год. У Оли случился профессиональный прорыв — она организовала грандиозную конференцию для крупного IT-гиганта. В награду начальство вручило ей не только премию, но и путёвку на две недели в Грецию. Всё включено. Рай! Единственная проблема — Марсик, её престарелый, капризный кот, страдающий от артрита и требующий особой диеты, и целая оранжерея комнатных растений: капризные орхидеи, папоротники, денежное дерево, которое, как считала Оля, приносило ей удачу.
Мысль позвать Женю пришла первой и казалась единственно верной. Кто же ещё? Кто поймёт, как важно для Оли это её маленькое живое царство? Она позвонила, полная предвкушения отпуска.
— Жень, солнце! Слушай, выпал мне счастливый билет, путевка в Грецию на две недели!
— Ой, как здорово! — искренне обрадовалась та. — Ты заслужила!
— Да уж, отпахала. Но есть загвоздка — Марсик и мои джунгли. Не могла бы ты подсобить? Приезжать раз в два-три дня. Еду ему специальную насыпать, таблетку дать, лоток почистить. И цветы полить — там у меня график на холодильнике. Ключ оставлю соседке.
Пауза. Не задумчивая, а какая-то напряжённая.
— Оль… Я, честно, не знаю. У меня сейчас… много работы. Магазин, учёт, инвентаризация.
— Ну, по вечерам же ты не работаешь! — засмеялась Оля, ещё не понимая, куда ветер дует. — Заскочила после работы, покормила, полила, и свободна. Или в выходной.
— Это далеко, — вдруг чётко и сухо сказала Женя. — От меня до «Спутника» ехать нужно на метро. Это целое путешествие.
Оля почувствовала искреннее недоумение.
— Жень, ну что ты… Мне тоже было не близко к тебе каждые выходные мотаться. Но я моталась больше года.
— Это было другое, — холодно парировала Женя. — Там был ремонт и нужно было. А тут… кот.
Слово «кот» прозвучало как что-то незначительное, почти презрительное. У Оли перехватило дыхание.
— «Другое»? — её голос стал тише и опаснее. — Что «другое»? Я потратила полтора года своих выходных! Я тратила свои деньги на твои обои и твою краску! Я таскала с тобой дурацкие шкафы, искала тебе электрика и торговалась! И это было «нужно»? А для меня мой кот, мои цветы — это не «нужно»? Это моя жизнь, Жень!
— Не кричи на меня, — отрезала Женя. — Я не обязана. У меня своя жизнь. Мне неудобно так далеко ездить из-за кота. Попроси кого-то ещё.
Олю затрясло. Она словно не с подругой говорила, а с чужим человеком.
— Хочешь, поживи у меня на эти две недели? — выдавила она последний аргумент, уже зная ответ.
— Я же тебе сказала, — прозвучало в трубке, словно удар. — Мне неудобно. Извини. Найдёшь кого-то другого.
Щелчок. Оля сидела, глядя на тёмный экран телефона. Она была слишком ошеломлена, чтобы осознать. Это был не просто отказ, а тотальное обесценивание всего, что было между ними эти полтора года. Её время, её усилия, её забота — всё было сведено к нулю, к простому «неудобно». Она чувствовала себя использованной, дурочкой, которой втюхали груз чужой ответственности под соусом дружбы, а когда пришёл её черёд просить о малом — ей хлопнули дверью перед носом.
На следующий день, с красными от бессонницы глазами, она пошла к соседке, Надежде Степановне. Пенсионерка, бывший инженер, жила одна с кошкой. Оля, запинаясь, излила душу. Про ремонт, про подругу, про кота. Предложила деньги. Надежда Степановна выслушала, покачала головой.
— Эх, молодые, глупые… Где ж глаза твои были? Разве это подруга? Не кисни, а давай ключ. Я каждый вечер буду заходить к Марсику, поболтаем с ним. А ты езжай, отдыхай. Нечего из-за таких людей нервы трепать.
Оля уехала. Отпуск прошёл под знаком обиды. Лазурное море и белые дома казались прекрасными, но горечь внутри не уходила.
Вернувшись, она застала Марсика в прекрасной форме, а цветы — даже лучше прежнего. Надежда Степановна оказалась очень душевным человеком, они пили чай, разговаривали. Оля помогала соседке с компьютером, та делилась домашней выпечкой. Родилась новая, не обременённая историей долга связь.
А с Женей было покончено. Оля написала ей одно, последнее сообщение. Без оскорблений. Просто констатация факта: сколько времени, сил, денег она потратила, и как больно было услышать это «неудобно» в ответ на простую человеческую просьбу о взаимопомощи. Она не ждала отработки, она ждала дружбы. А дружбы, видимо, не было.
Ответ пришёл через несколько часов, в виде уведомления о банковском переводе. Пять тысяч рублей.
Оля смотрела на цифры, и её тошнило. Это была цена её полутора лет. Цена её веры.
Она не стала возвращать деньги. Пусть будут, как надгробный камень на могиле их дружбы.
Прошло ещё несколько месяцев.
И вот, холодным ноябрьским вечером, когда Оля укутывалась в плед с Марсиком на коленях, пришло сообщение от Жени.
«Оля, привет. Знаю, что не имею права, но я в отчаянии. Неделю назад попала в аварию. Меня сбила машина на переходе. Сложный перелом ноги, лежу в гипсе, на костылях. На больничном. С Володей… мы расстались ещё летом. Мама, как ты знаешь, не помощник. Подруги, к которым обращалась, отказали — у одной маленький ребёнок, вторая в командировках. Я совсем одна. Не могу даже нормально еду приготовить, сходить в магазин. А послезавтра нужно ехать в травмпункт на осмотр и снимок. На такси я одна не справлюсь, костыли, гипс… Я не знаю, к кому обратиться. Умоляю тебя, помоги. Хотя бы в этот раз. Отвези меня, помоги по дому. Я заплачу за бензин, за всё. Прости, что пишу. Мне не к кому больше обратиться».
Сердце Оли сжалось. Перед глазами встало не холодное, отстранённое лицо с которым, вероятно, разговаривала Женя в последний раз, а уставшее, перепачканное краской, с благодарными глазами в полутьме разгромленной квартиры. Она представила её одну, беспомощную и захотелось вскочить, мчаться, помочь. Глупая, неистребимая ответственность за этого человека, зашевелилась внутри.
Она уже почти набрала: «Держись, скоро приеду». Но пальцы замерли над экраном.
Она закрыла глаза. И вместо лица Жени увидела себя. Себя, стоящую в шесть утра на пустынной платформе, с рюкзаком, полным шпаклёвки. Себя, тащащую в пятнадцатый раз ведро с мусором по лестнице, потому что лифт снова сломался. Себя, отдающую последние три тысячи на кассете, чтобы купить Жене хорошую, не пахнущую краску для её спальни.
А потом услышала голос. Холодный, без эмоций. «Мне неудобно. Это далеко. Найди кого-то другого».
Вся теплота, вся жалость, все порывы милосердия были мгновенно сожжены этим воспоминанием.
Оля медленно открыла глаза. Марсик мурлыкал у неё на коленях, тычась мордочкой в ладонь, за окном падал мокрый снег. В её ухоженной, тёплой квартире было спокойно и безопасно. Здесь не было места для тех, кто считает любые усилия неудобством, а дружбу односторонней услугой.
Она набрала короткий ответ. Всего четыре слова. Те самые, которые когда-то перечёркнули всё. Посмотрела на них, представив, как они ударят по беспомощной сейчас Жене и нажала «отправить».
На экране светилось: «Мне неудобно к тебе приезжать».
Оля положила телефон на стол и пошла на кухню, насыпать Марсику его дорогого корма.
Где-то глубоко, на самом дне души, та самая Оля, которая когда-то верила в нерушимую дружбу, тихо плакала. Но это были слёзы не по Жене. Это были слёзы по той иллюзии, которую она так долго и бережно лелеяла. Иллюзия растворилась.