Мир сузился до вспышек стали, до рваных, дергающихся теней, до хрустящего звука, который издавало пространство, когда солдат исчезал в одном месте и материализовался в другом. У Архара не было времени думать — только реагировать. Его сознание, этот древний, отточенный инструмент, работал на пределе, предугадывая точки появления противников по едва уловимым искажениям в воздухе.
«Чёрная Клешня» пела в его руках мрачную песню. Он не рубил — он отводил, парировал, делал молниеносные выпады в пустоту, куда солдат должен был телепортироваться. Один, второй. Стальная чешуя кольчуги не была защитой от древнего клинка — он рассекал её, как гнилую ткань. Но падали немногие. Большинство, получив рану, просто исчезало, чтобы через миг появиться снова.
Боргур сражался, как разъярённый медведь, загнанный в угол. Его эльфийская сабелька взлетала и падала, отражая удары, наносимые со всех сторон. Он ругался непрерывно, хрипло и зло, и каждое его крепкое словцо совпадало с ударом клинка. Но и гномья ярость была бессильна против этой вневременной тактики. Противник не уставал, не чувствовал страха, не делал ошибок. Только бесконечное, монотонное повторение.
— Они как марионетки! — крикнул Боргур, отбивая удар копья, появившегося из пустоты у его левого бока. — Кто-то дергает за нитки!
Архар и сам это чувствовал. Сначала хаотичные прыжки солдат обрели странную, зловещую логику. Двое отвлекали его спереди, третий в ту же долю секунды возникал сзади. Когда Боргур прорывался вперёд, чтобы рассечь строй, земля под его ногами буквально «перематывалась», и он оказывался на прежнем месте, а вокруг него уже смыкалось кольцо лезвий.
Петля училась. Петля применяла тактику, искривляла не только время, но и в какой-то мере пространство. Жуткое подобие злобного интеллекта вне привычных трёх измерений.
Ощущение чужого, холодного внимания висело в воздухе, плотнее тумана. Это не был разум в человеческом понимании. Скорее, инстинкт — инстинкт паука, чувствующего дрожание своей паутины. И этот паук решил, что пора заканчивать игру.
Всё произошло за одно мгновение. Боргур, развернувшись, чтобы встретить очередного «прыгуна», не заметил, как трое других солдат возникли в треугольнике вокруг него. Их движения, обычно рваные, теперь были синхронизированы. Три копья, три меча — все в один миг, со всех сторон. Парировать такое было невозможно физически.
Архар увидел. Увидел и понял, что не успеет. Расстояние, скорость, сама ткань реальности здесь работала против него. В его распоряжении были микросекунды. И единственное, что могло спасти, — это нарушить правила этой чужой игры ещё более грубо.
Он не стал бросаться вперёд. Он вонзил взгляд в точку перед Боргуром, в самую сердцевину искажённого временного поля, и усилием воли — древней, титанической, выжатой из самых глубин своей души, уже истощённой освобождением Боргура из петли — он сделал нечто.
Не остановил время вокруг. Он не мог такое. Но он мог, на миг, создать внутри петли ещё одну — точку абсолютного стазиса. Пульс застыл в его висках. Эфирная Река, и без того искорёженная здесь, взвыла от напряжения, казалось, это слышно и обычному слуху, гудело само пространство. В радиусе трех шагов от Боргура всё замерло. Пылинки в воздухе, брызги грязи, лезвия убийц — всё стало словно статуями. Нарушение было чудовищным, противоестественным. Архар почувствовал, как что-то рвётся внутри него, будто лопаются невидимые струны, державшие его душу в теле. Горячая волна слабости ударила в колени. Из носа хлынула струйка крови, тёплая и солёная.
Стазис длился меньше секунды. Но Боргуру хватило. С ревом ужаса и ярости он рухнул на землю, и застывшие лезвия просвистели над его капюшоном. Аномалия, ошеломлённая этим новым вмешательством, дрогнула. Застывшие солдаты рассыпались в мерцающие осколки света и исчезли, чтобы через миг начать материализоваться вновь.
Но Архар уже не мог сражаться. Он стоял, опираясь на воткнутый в землю меч, и мир плыл перед его глазами. Каждое дыхание обжигало лёгкие. В ушах стоял непрерывный звон. Он был пуст. Выжжен. Как тлеющая головешка после пожара. Он видел, как новые тени солдат собираются вокруг, их молочные глаза теперь смотрели только на него, чувствуя его слабость. Боргур, поднимаясь, заслонил его собой, но гном был один, а их — всё ещё с десяток.
И тогда раздался новый звук. Не скрип времени и не звон стали. Чёткий, металлический щелчок — будто огромный, невидимый ключ повернулся в замке. И голос. Высокий голос, наполненный железной уверенностью и знакомой, давно забытой интонацией, он мог принадлежать только тому человеку.
— Учитель! Держи связь!
Из-за спины Архара, словно из самой тени, шагнула фигура. Высокая, в кожаной, поношенной тёмной куртке с широким бледно-жёлтым поясом поверх кольчуги, с плащом из грубой серой ткани. Рыжие, как осенний клён, волосы, заплетённые в тугую, практичную косу, хлестали по спине. В её руках было две лёгких чуть изогнутых сабли. Но она не бросилась в бой.
Её зелёные глаза, цвета хвои, скользнули по танцующим теням солдат, по дрожащему воздуху, и в них вспыхнуло понимание. Она подняла свободную руку, пальцы сложились в сложный, незнакомый Архару жест. Не эльфийский, не гномий, не человеческий в привычном смысле. Что-то древнее, интуитивное, как узлы на верёвке.
— Петля питается разорванным мгновением, — проговорила она, и её слова звучали как констатация факта. — Её нужно не разорвать, а замкнуть. Дать ей то, что она хочет — бесконечное «сейчас». Но только для неё самой.
Она взмахнула саблями, и лезвия описали в воздухе широкую, мерцающую дугу, почти круг. Не для атаки. Она добавила ещё несколько штрихов. Это был рисунок. Знак. Рунная магия, начертанная в воздухе острием клинка. Вслед за сталью в воздухе повис светящийся белый след — печать из переплетённых линий, похожих на лабиринт или на схему водоворота.
Архар, сквозь туман истощения, понял. Его сознание, даже полубессознательное, ухватилось за мысль. Он не мог дать силу. Но он мог дать форму. След, оставленный девушкой, был готовой матрицей. Ему оставалось лишь вдохнуть в неё последнюю искру своей воли.
Он оттолкнулся от меча, выпрямился. Поднял дрожащую руку и указательным пальцем, окровавленным, коснулся центра светящегося лабиринта.
Петля, уже собиравшаяся вновь поглотить Боргура, дрогнула. Чужой, голодный инстинкт ухватился за предложенный выход — за совершенную, самодостаточную форму вечного повторения. Светящийся след втянулся внутрь аномалии, как вода в воронку.
И наступила тишина.
Солдаты замерли на месте. В движении, словно вот-вот снова сорвутся с места. Затем их силуэты стали прозрачными, расплывчатыми. Они не исчезли — они так и остались прозрачными, словно призраки. Аномалия перестала воздействовать на пространство, хоть и оставшись видимой. Дрожь в воздухе утихла. Давление, сжимавшее виски, отпустило. Остался только привычный, скучный шум дождя и хлюпающая под ногами грязь.
Боргур тяжело дышал, облокотившись на саблю. Он смотрел на незнакомку с немым вопросом, смешанным с признательностью и настороженностью.
Архар медленно повернулся. Его синие глаза, потускневшие от усталости, встретились с зелёными. Он смотрел на неё, на знакомые черты, заострённые временем и лишениями, на шрам над бровью, которого не было три года назад.
— Рагнхильда, — хрипло выдохнул он. Имя прозвучало как заклинание, снимающее последние чары.
Уголки её губ дрогнули, но улыбка не сложилась. В её взгляде была буря — облегчение, ярость, преданность и боль.
— Учитель, — кивнула она, и её голос слегка дрогнул, выдавая напряжение. — Вы… выглядите ужасно. И, кажется, до обитаемых мест вам теперь не дойти без посторонней помощи.
Она сделала шаг вперёд, подставив плечо под его руку. Архар, не сопротивляясь, опёрся. Его вес был почти неподъёмен, но она держала его твёрдо, как держала когда-то свою первую стойку с деревянным мечом.
Боргур наконец нашёл дар речи.
—Три года, говоришь? — хмыкнул он, поднимая свой ранец. — Ну что ж, история, видать, будет длинная. И, судя по всему, до города мы теперь втроём пойдём. И имя твоё, девушка, мне нравится. Звучит крепко.
Рагнхильда кивнула гному, не выпуская Архара из опоры.
—Боргур, да? Он много о тебе рассказывал в своё время. Идёмте. Здесь ещё чувствуется разорванное время. И… кое-что похуже.
Она бросила последний взгляд на то место, где секунду назад бушевала аномалия. Теперь там была лишь пустая, мокрая дорога и полупрозрачныефигуры ариванских солдат. Но в её глазах читалось знание — знание о том, что петля была лишь симптомом. Настоящая болезнь мира была ещё впереди.
А дождь, неумолимый и холодный, продолжал лить, смывая с земли следы битвы и капли крови, унося их в темноту наступающей ночи.
Архар тяжело опирался на плечо Рагнхильды, делая шаг, затем ещё один. Казалось, каждый сантиметр движения даётся ценой немыслимых усилий. Его голова была пуста и гудела, как разворошенный улей, но в этой пустоте проступил вдруг ясный, резкий образ: языки пламени, чёрный скелет дома, и маленькая, перепачканная сажей фигурка с рыжими, как сам пожар, волосами, лежащая без движения.
Он повернул голову, его взгляд, затуманенный болью и истощением, сфокусировался на её профиле. Тот же упрямый подбородок. Те же веснушки у переносицы, которые не смогли свести ни время, ни тяготы.
— Выросла... — прошептал он хрипло в полубреду, и в его голосе прозвучала не усталость, а что-то другое, глубокое и старое, как корни дуба. — Помню, нашёл в сгоревшей деревне девчонку без сознания... Лет, наверное, десять назад... Какими судьбами ты здесь оказалась?
Рагнхильда не ответила сразу. Она тщательно смотрела под ноги, выбирая путь в размокшей грязи, чтобы не уронить его. Её лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение исказила тень — не боли, а той самой, старой, выжженной в памяти ярости.
— Судьба, учитель, у нас с тобой, похоже, общая — вечно вытаскивать друг друга из-под обломков, — наконец сказала она, и её голос был твёрдым, но без упрёка. Констатация факта. — Три года я держалась подальше, как ты и велел. Охраняла рубежи Хеммингхейма, как могла, чтобы не повторилось то же, что было с Сеарнским Бродом, моей деревней. Набирала добровольцев на это дело, учила их всему что знаю, да и своё мастерство оттачивала... Слухи ещё ходили, что императорские лазутчики ищут не только тебя, но и тех немногих, кого ты учил. Пришлось стать тенью, постигать азы магии иллюзии чтобы меня не нашли.
Она помогла ему обойти особенно глубокую лужу, её хватка на его руке была сильной и уверенной.
— А потом слухи сменились вестями. Странными. О пропавших караванах на дороге к Аривану. Не ограбленных — исчезнувших. Люди говорили о «дрожащем воздухе» и о солдатах, которые маршируют, но никуда не приходят. Я подумала... — она на секунду замолчала, — подумала, что это может быть чем-то из того, что знаешь ты. Или чем-то, что интересует тех, кто охотится на тебя. Решила проверить сама. Шла туда, где, по моим соображениям, могла тебя найти. И... наткнулась на след. Твой. И гномий. Поняла, что вы идёте в ту же ловушку.
Боргур, шагавший сбоку и внимательно слушавший, хрипло крякнул.
—И вовремя наткнулась, скажу я тебе. Ещё пара мгновений, и мы с твоим учителем стали бы вечными танцорами в этом проклятом хороводе. А эта штука с петлёй... Ты где такому научилась? Он тебя не учил закручивать время в бублик, вроде?
Рагнхильда слегка покачала головой.
—Нет. Архар учил меня самому простому. Стихийной магии. Как восполнить силы, как сделать простой огненный шар, заморозить или согреть воду. А этому... научила нужда. Когда околачиваешься около диких шаманов три года, начинаешь чувствовать мир иначе. Шаманы дальних племён в горах у рубежа Хеммингхейма и Арднара, оказывается, владеют очень странной рунной магией. Теоретически. На практике у них не хватает сил на то, что они придумали. Вот, я это к тому, что само пространство начинаешь воспринимать как ткань. Видеть, где она натянута, а где провисает. То, что сделала я — не совсем магия. Это... поправка, что-ли. Как зашить дыру, стянув её края. А он... — она кивнула на еле идущего Архара, —он дал ей направление. Закон движения. Без его воли мой «лабиринт» был бы просто рисунком на воздухе.
— Всё равно, ловко, — не унимался Боргур. — Значит, в Ариван тоже? По делам?
Лицо Рагнхильды стало непроницаемым, каменным.
— Нет больше Аривана... Уже два года тому... Вы чего так смотрите? Я разве не говорила?