Елена поднималась по знакомой лестнице медленно, словно каждая ступенька добавляла к рюкзаку ещё один камень. В сумке лежали деньги — пятнадцать тысяч. До следующего аванса две недели, но Аня сказала «срочно нужно», а Лена давно разучилась говорить «нет».
Дверь квартиры на четвёртом этаже открылась не сразу. За ней послышалось шарканье тапочек, недовольное сопение.
— Лен, ты чего так рано? — Анна стояла в халате, волосы растрепаны, глаза припухшие. — Я же говорила после обеда.
— Рано? — Елена посмотрела на часы. — Уже три.
Квартира встретила привычным полумраком. Шторы задёрнуты, телевизор мерцает синеватым светом, на столе — гора немытых тарелок и стаканов. Воздух застоялся, пах сигаретами и чем-то кислым.
— У меня опять приступ, — Аня опустилась на диван, поджав под себя ноги. — Вчера вообще не могла встать. Думала, скорая понадобится.
Елена молчала, разглядывая сестру. Та выглядела... здоровой. Щёки румяные, на губах остатки помады.
— А психотерапевта ты так и не нашла?
— Лена, ну пойми, я пыталась. Но они все такие дорогие, а по полису только через три месяца очередь... — голос Ани задрожал. — Мне так тяжело одной. Папа хотел бы, чтобы ты обо мне заботилась.
Вот и он. Папа. Три года как умер, а всё ещё здесь, в каждом разговоре, в каждой просьбе о помощи. «Береги сестру, Ленуша. Ты же старшая, у тебя голова на плечах».
— Деньги принесла? — Аня протянула руку.
Елена достала конверт. Пятнадцать тысяч — это две недели её жизни, почти сотня часов работы в офисе плюс вечерние переводы до двух ночи.
— И что с памятником? — спросила Лена, садясь на край кресла. — Ты говорила, что уже почти всё решила.
— Да-да, конечно. Я с мастером созванивалась, он сказал... — Аня замялась. — В общем, скоро всё будет готово. Ты не переживай.
— Анечка, это важно. Памятник папе уже год, как должны были поставить. А на кладбище до сих пор только табличка.
— Лена, ну что ты меня прессуешь? У меня и так депрессия, а ты ещё давишь! Я делаю что могу!
Елена собиралась что-то ответить, но Аня вдруг скрючилась, схватилась за грудь.
— Ой, опять сердце! — застонала она. — Лен, у тебя корвалол есть?
В ванной, роясь в аптечке среди просроченных лекарств, Елена поймала себя на мысли: а что если Аня притворяется? Мысль была подлой, неправильной. Нельзя так думать о сестре, о больном человеке. Но почему-то не отпускала.
Когда Елена вернулась с каплями, Аня уже лежала на диване с закрытыми глазами. Корвалол не понадобился — приступ «прошёл сам».
— Лен, а ты не могла бы ещё немного помочь? — сестра говорила тихо, не открывая глаз. — Тут коммуналка пришла страшная, а у меня совсем ничего нет.
— Сколько?
— Семь тысяч.
Елена почувствовала, как в груди ёкнуло. Семь тысяч — это её обувь на зиму, это поход к стоматологу, который она откладывает уже полгода.
— Хорошо, — услышала собственный голос. — Переведу завтра.
***
Неделю спустя Елена случайно встретила у станции метро Нину Ивановну, бывшую коллегу отца. Женщина обрадовалась, заговорила о работе, о том, что в отделе до сих пор вспоминают об их отце.
— А памятник поставили? — спросила она между делом. — Мы с коллегами собирали деньги, Анечке отдали. Она говорила, что уже почти готов, даже фотографию показывала.
У Елены внутри всё похолодело.
— Какую фотографию?
— Ну, эскиз памятника. Красивый такой... Она сказала, что в скоро установят.
— Это когда было?
— Да месяца два назад. А что? — тётя Нина внимательно посмотрела на Елену. — Что-то не так?
Елена не помнила, как попрощалась, как дошла до дома. В голове звучало одно: Аня лгала. Лгала про памятник, лгала коллегам отца, лгала ей. А деньги...
Она набрала номер сестры сразу, не думая.
— Аня, где деньги на памятник?
— Лена? О чём ты?
— Ты помнишь деньги, которые собрали папины коллеги?
В трубке повисла тишина.
— Аня!
— Лен, ну... это сложно объяснить...
— Попробуй.
— Я хотела отложить, честно хотела. Но тут такие обстоятельства... У меня проблемы были со здоровьем, нужно было лечиться...
Елена закрыла глаза. Деньги, собранные в память об отце, потратила на себя. И врала всем — коллегам, ей, наверное, ещё кому-то.
— Я приеду, — сказала она и отключила телефон.
***
Дверь открылась быстро — Аня ждала.
— Лен, ну не ори сразу, выслушай...
— Где деньги? — Елена вошла в прихожую, даже не разуваясь.
— Я же объясняла, мне нужно было лечиться. У меня депрессия, панические атаки...
— На что потратила?
Аня молчала, отводила глаза.
— На что, Анна?
— На хорошую фигуру и косметолога, — выпалила сестра. — Мне нужно было избавиться от сутулости. У меня комплексы из-за этого, я не могла на работу устроиться... Теперь я знаю, как нужно питаться, какие выполнять упражнения. И какие крема нужны для лица и тела.
— Фигура? — повторила Елена тихо. — На деньги, собранные на папин памятник. На фигуру.
— Лена, ну пойми! Папа бы хотел, чтобы я была счастлива!
— Папа хотел бы памятник на своей могиле!
— Ты кричишь!
— Ещё как буду кричать! — Елена почувствовала, как внутри лопается какая-то плотина. — Три года! Три года я тебя содержу, оплачиваю квартиру, покупаю еду, лекарства! А ты лежишь на диване и рассказываешь про депрессию! А деньги на папин памятник тратишь на косметику!
— Это не косметика! — Аня вскочила с дивана. — У меня реальные проблемы! Ты просто не понимаешь, каково это — быть некрасивой!
— А каково это работать за двоих, чтобы содержать здоровую взрослую женщину?
— Я не здоровая! У меня справка есть!
— Какая справка? Покажи.
Аня замолчала.
— Всё, — сказала Елена, чувствуя странное облегчение. — Всё кончено. Больше ни копейки. Живи, как знаешь.
— Ты не можешь! — голос Ани стал истерическим. — Ты обещала папе!
— Папе я обещала помогать больной сестре. А не содержать здоровую лентяйку.
Елена развернулась к выходу, но Аня бросилась к двери, загораживая путь.
— Лена, ты не понимаешь! Мне действительно плохо! Я просто не могу работать, у меня панические атаки на людях!
— В магазин ходить можешь?
— Это другое...
— К косметологу ехать тоже можешь?
— Лена!
— Отойди от двери.
— Нет! Ты не уйдёшь! Мы должны поговорить!
Елена посмотрела на сестру — растрёпанную, с красными от слёз глазами, в дорогом халате, который она же и купила. И вдруг отчётливо увидела: это не больной человек. Это человек, который научился использовать чужое чувство вины.
— Знаешь что, — сказала она спокойно. — Оставь ключи от папиной квартиры. На столе.
— Что?
— Ключи оставь. Квартира не твоя, она в моей собственности. Папа завещал её мне.
— Лена, ты что, на улицу меня выгоняешь?
— Я выгоняю тебя из квартиры, в которой ты живёшь бесплатно третий год.
Аня медленно отошла от двери, села на диван.
— Дай мне хотя бы время. Неделю. Месяц.
— Три дня.
— Лена, я твоя сестра!
— Моя сестра умерла вместе с папой. Ты просто паразит в её теле.
Елена вышла из квартиры и заперла дверь снаружи своим ключом. В лифте доставала телефон — блокировать Анин номер, но рука дрожала. Остатки жалости всё ещё сидели где-то под рёбрами.
Две недели Елена жила почти нормально. Работала, встречалась с друзьями, впервые за долгое время сходила в театр. Деньги не утекали в чёрную дыру, можно было планировать покупки, отпуск. Свобода оказалась странной — лёгкой и пугающей одновременно.
Аня звонила с разных номеров, писала сообщения через знакомых. Елена не отвечала. А потом — тишина. Полная, подозрительная тишина.
Звонок пришёл в субботу утром с незнакомого номера.
— Лена, это я.
Голос Ани был другим — тихим, надломленным.
— Мне нужно с тобой встретиться. Это важно.
— Аня, мы всё сказали друг другу.
— Лена, пожалуйста. Я в больнице.
Сердце ухнуло вниз.
— Что случилось?
— Приезжай. Я в Боткинской, седьмое отделение.
Аня лежала в палате на четверых, бледная, с синяками под глазами. Выглядела действительно больной.
— Что с тобой?
— Обезвоживание, истощение, — Аня говорила тихо. — Я две недели почти ничего не ела. Денег не было.
— А работа?
— Лена, я же говорила, я не могу...
— Ещё как можешь. И будешь.
Аня вдруг улыбнулась — слабо, но как-то странно.
— Не буду, — сказала она. — Не буду работать. Потому что беременна.
Мир качнулся.
— Что?
— Беременна. Пять недель. Отец ребёнка съехал, как только узнал. — Аня говорила спокойно, почти равнодушно. — Так что теперь ты обязана содержать не только меня, но и ребёнка. Папа бы хотел, чтобы его внук не голодал.
Елена молчала, переваривая услышанное. Беременность. Новый крючок, новая цепь на двадцать лет вперёд.
— И что ты хочешь?
— Хочу, чтобы ты разрешила мне жить в квартире. И возобновила помощь. Ребёнку нужны нормальные условия.
— А если я откажусь?
Аня села в постели, и больной вид мгновенно слетел с лица.
— Тогда я подам на тебя в суд. У меня есть адвокат, он сказал — обязанность содержать беременную сестру прописана в законе. Ты будешь платить алименты принудительно.
— Серьёзно?
— Очень серьёзно. И квартиру я тоже отсужу — как единственное жильё беременной женщины. Папа же не хотел, чтобы его внук жил на улице?
Елена смотрела на сестру и вдруг всё поняла. Беременность не случайность. Это спланированная операция. Последний ход в партии.
— И ты думаешь, это сработает?
«Знаю, что сработает. Потому что ты слабачка, Лена. Всегда была. Не можешь сказать "нет", не можешь бросить, не можешь жить для себя. Ты раба чужого мнения, и это моя удача», - думала Аня, но вслух ничего не сказала.
Елена встала, подошла к окну. На улице была весна, цвели деревья, люди ходили лёгкие, счастливые. А она стоит в больничной палате и выбирает между свободой и новым сроком пожизненного заключения.
—Знаешь,, сказала она, не оборачиваясь,, а ведь ты права. Ты очень хорошо меня изучила.
— Я знала, что ты меня поймёшь.
— Но я изменюсь, — добавила Елена и повернулась к сестре. — Уже пора.
— Что?
— Квартиру ты не получишь. Подавай в суд, мне не страшно. Адвокат твой соврал — никто никого содержать по закону не обязан. И беременных сестёр — тоже.
Лицо Ани исказилось.
— Лена, ты что творишь? Это же ребёнок!
— Ребёнок — это твоя ответственность. Надумала рожать, тогда воспитывай сама.
— Но у меня нет денег!
— Будут. Устроишься на работу.
— Я не могу работать!
— Сможешь. Когда альтернативой будет голод — сможешь.
Елена взяла сумку, пошла к выходу.
— Лена! — крикнула Аня. — Ты не имеешь права! Ты же сестра!
— Была сестра. Теперь я просто посторонний человек, который три года оплачивал твою жизнь. Хватит
Елена вышла из палаты. Она шла по больничному коридору, чувствуя, как с каждым шагом становится легче дышать. Аня кричала что-то ей вслед, но слова расплывались в больничном гуле.
В лифте рука сама потянулась к телефону — заблокировать все номера, которыми Аня могла воспользоваться. Потом остановилась. А зачем? Пусть звонит. Теперь это просто звуки.
Дома Елена села за кухонный стол с чашкой чая и впервые за три года честно подумала об отце. Не о его последних словах, не о клятве «беречь сестру» — о нём самом. Каким он был.
Он любил справедливость. Ненавидел ложь. Работал до седьмого пота, чтобы обеспечить семью, и требовал того же от дочерей. «Каждый должен нести свою ношу», — говорил он.
Неужели он правда хотел бы, чтобы одна дочь всю жизнь тащила другую? Чтобы Аня лежала на диване, выдумывая болезни, а Елена работала за двоих?
Нет. Не хотел бы.
«Прости, папа, — подумала она. — Я поняла это слишком поздно».
Звонки начались на следующий день. Аня нашла новый номер, а потом ещё один. Просила, требовала, угрожала, плакала. Елена отключала телефон и включала только для работы.
Через неделю пришла смс от незнакомого номера: «Потеряла ребёнка. Из-за стресса. Довольна?»
Елена перечитала сообщение несколько раз. Поверить? Или это новая ложь, новый способ давления? С Аней никогда нельзя было быть в чём-то уверенной.
Но даже если правда — что изменилось? Елена не врач, она не могла предотвратить выкидыш. Она просто перестала платить за чужую безответственность.
«Соболезную», — написала в ответ и удалила переписку.
Последняя встреча произошла через месяц у подъезда её дома. Елена возвращалась с работы и увидела знакомую фигуру на скамейке.
Аня выглядела плохо — похудела, осунулась, одета была в старые джинсы и затёртую куртку. Но в глазах горел всё тот же огонёк — упрямство, злость, непринятие поражения.
— Лена, — поднялась она со скамейки. — Мне нужно поговорить с тобой.
— Не о чем говорить.
— Я устроилась на работу.
Елена остановилась.
— Куда?
— Продавцом в «Пятёрочку». Смена двенадцать часов, зарплата не большая, но... — Аня пожала плечами. — Иначе умру с голоду.
— Вот и хорошо.
— Лена, пойми, я изменилась. Я поняла, что была не права. Может, мы начнём заново? Я не прошу денег, просто... не будь мне чужой. Ты же единственная семья, которая у меня осталась.
Елена смотрела на сестру и чувствовала... ничего. Ни жалости, ни злости, ни любви. Пустоту. Аня стала для неё действительно чужим человеком.
— Хорошо, что устроилась на работу, — сказала она спокойно. — Можешь ведь. Всегда могла.
— Лена, ну неужели нельзя простить?
— Я простила. Просто не хочу общаться.
— Но мы же сёстры!
— Нет, — Елена покачала головой. — Сёстры не крадут деньги, предназначенные на памятник родителям. Сёстры не лгут три года подряд. Сёстры не шантажируют беременностью. Мы просто две женщины с общей фамилией.
Аня стояла молча, и впервые за все эти годы Елена не чувствовала потребности её утешить, помочь, взять на себя чужую боль.
— Папа бы не хотел, чтобы мы так расстались, — произнесла Аня последний козырь. Он бы не хотел, чтобы я стала бомжом.
— Папа бы не хотел, чтобы ты украла деньги, предназначенные на его памятник, — ответила Елена. — Но тебе это не помешало. Я продам квартиру и куплю тебе однокомнатную. Тебе будет, где жить.
-Это будет моя квартира?
-Твоя. Документы будут оформлены на тебя. Не переживай - бомжом не останешься. Но обеспечивать себя будешь сама.
Она прошла мимо сестры к подъезду, поднялась на свой этаж. Дома из окна кухни посмотрела вниз. Аня всё ещё стояла у скамейки, маленькая, потерянная.
«Прости, папа, — мысленно сказала Елена. — Я сделала всё, что могла. Но я тоже имею право на жизнь».
Аня пошла прочь, Елена больше её не видела.
Памятник отцу Елена поставила сама — через полгода, когда накопила денег. Простой, без излишеств, с его фотографией и датами жизни. Стоя у могилки, она рассказала ему обо всём — о том, как пыталась выполнить обещание, как Аня её обманывала, как трудно было разорвать эти путы.
— Я больше не спасатель, — сказала она вслух. — Я просто живу свою жизнь. Надеюсь, ты понимаешь.
Ветер шелестел листьями. Где-то вдали пели птички. А Елена стояла и впервые за три года чувствовала себя свободной — не счастливой, свободной.
И это уже было немало.
Конец.