Вера каждый отпуск проводила на даче не потому что любила землю, грядки или этот вечный запах сырости в доме, который не выветривался даже в жару. Просто так сложилось. Она была женой, матерью, хозяйкой, а значит, должна была заботиться о семье. Так ее учили, так она жила.
Каждый год одно и то же. Как только начиналось лето, Михаил доставал старые рабочие брюки, резиновые сапоги, начинал составлять списки: что купить, что починить, что доделать. Вера молча кивала, ехала с ним на рынок, таскала рассаду, семена, банки. Потом разбивала небольшой огородик. Полола, поливала, собирала урожай. Осенью делала закрутки: огурцы, помидоры, лечо, компоты. Банки выстраивались ровными рядами в кладовке, и Михаил каждый раз говорил с удовлетворением:
— Вот это хозяйка у меня.
А ей от этих слов почему-то не становилось радостно.
Дача никогда не была для нее местом отдыха. Скорее, еще одной работой, только без выходных и без благодарности. Там всегда что-то текло, скрипело, отваливалось. Там всегда находилось, что сделать. А если вдруг делать было нечего, значит, плохо смотрела.
Раньше дети были маленькие, и она говорила себе, что это ради них. Свежий воздух, ягоды, простор. Потом дети выросли, школу закончили, разъехались по вузам. Приезжали редко, а дача осталась. И Вера осталась при ней.
Но в этом году что-то в ней щёлкнуло.
Еще в январе, когда на работе вывесили график отпусков, Вера подошла к мужу и спокойно сказала:
— У меня отпуск в июле. И я его проведу на море.
Она сама удивилась, как ровно это прозвучало.
Михаил оторвался от телевизора, посмотрел на нее поверх очков.
— В смысле… на море?
— В прямом. Я устала. Хочу отдохнуть. Нормально отдохнуть. Не с тяпкой и банками.
Он сначала повозмущался. Сказал, что не просто так обшивал дачу тесом, красил забор, перекрывал крышу металлочерепицей. Что в это вложены деньги, силы, время. Что нельзя вот так взять и бросить.
Вера выслушала и сказала:
— Ну продавай. Я больше там пахать не собираюсь. Дети школу закончили, учатся в вузах. Прости, пора мне пожить для себя.
Он смотрел на нее долго, будто видел впервые. Потом махнул рукой.
— Ладно. Разберёмся.
На том и сошлись.
Вера думала, что разговор этот многое изменит. Что Михаил действительно займётся продажей дачи, что начнёт ездить туда реже, только по делу. Что наконец-то появится ощущение, будто её услышали.
Но пришла весна, и Михаил туда зачастил. Каждые выходные, а иногда и среди недели. Вере говорил, что готовит всё к продаже, что надо привести участок в порядок, подкрасить, где-то подкрутить, чтобы подороже просить. Она поддерживала, не задавала лишних вопросов. Почему-то это перестало её волновать. Как будто дача вдруг стала не их общей, а чем-то отдельным, чужим.
Она всё чаще ловила себя на мысли, что ей всё равно. Вера жила как на паузе. Работала, ходила в магазин, созванивалась с детьми, выбирала отель у моря. Иногда думала, что с ней что-то не так.
И вот в конце апреля позвонила Лариса.
— Вер, выручай, — защебетала она. — У меня юбилей. Хочу на природе, душевно. Дома не хочу, в кафе тоже. Можно у вас на даче? Мы дом трогать не будем, пусть там ремонт идет. В саду столы поставим, беседка же есть.
Вера сначала хотела отказаться. Не потому что жалко, а потому что не хотелось снова туда возвращаться, даже на день. Но Лариса была настойчивой, а отказать подруге без веской причины Вера не умела.
— Я с Мишей поговорю, — сказала она.
Михаил против не был. Только сразу уточнил:
— В дом ни ногой.
Вера удивилась.
— И даже я?
Он усмехнулся.
— А ты чем лучше других? Считай, что ты там тоже гостья.
Эти слова почему-то больно задели, как холодный сквозняк, от которого по коже пробежали мурашки. Гостья в месте, где она столько лет мыла полы, стирала занавески, собирала яблоки и варила варенье.
Но спорить она не стала, не было сил.
Так и решили. Юбилей у Ларисы в середине мая. Дом для всех будет закрыт. Только сад, беседка и компания.
В середине мая сад на даче стоял такой, что даже дышать хотелось медленнее, чтобы не спугнуть это ощущение. Цвели яблони, вишни, где-то по углам участка уже пахло сиренью. Воздух был тёплый, густой, наполненный звуками: жужжанием пчёл, голосами птиц, далёким лаем собак. Казалось, само место настраивало на праздник, независимо от того, кто и зачем сюда приехал.
Собрались ближе к обеду. Машины одна за другой заезжали на участок, хлопали двери, звучали приветствия. Лариса бегала радостная, суетливая, принимала подарки, обнималась, смеялась громко, как человек, который решил праздновать несмотря ни на что.
Мужчины почти сразу занялись шашлыками. Евгений, муж Ларисы, проверял угли, крутил шампуры, отдавал указания. Женщины тем временем накрывали на столы в саду: кто-то расстилал скатерти, кто-то доставал салаты, закуски, бутылки. Всё было как обычно: шумно, немного хаотично, но по-своему уютно.
Вера ловила себя на странном ощущении: она здесь, но будто не совсем. Смотрела на всех со стороны, словно наблюдала чужой праздник. Никто её не обижал, не отталкивал, наоборот, звали, спрашивали, предлагали помочь. Но внутри было пусто и немного глухо.
Несколько раз она подходила к двери дома. Та была закрыта. Ручка не поддавалась. Вера подумала, что Михаил специально спрятал ключ, чтобы туда действительно никто не сунулся. Ни гости, ни она сама. И от этой мысли стало даже не обидно, а как-то всё равно.
«Ну и ладно», — подумала она. Дачу помогли купить Мишкины родители, пусть он и распоряжается. Она здесь гостья, как и все.
Музыка зазвучала ближе к вечеру. Сначала из колонок, потом кто-то привёз гитару. Вспоминали студенческие песни, пели нестройно, но с душой. Кто-то уходил к костру, кто-то возвращался к столу, кто-то просто сидел на скамейке, глядя в огонь.
Вера слушала, улыбалась, иногда подпевала. Было хорошо, легко. Никто не ждал от неё, что она побежит мыть посуду или накладывать всем добавку.
Вечер удался на славу. Настолько, что никто не хотел уезжать. Уже стемнело, над участком висели фонарики, костёр потрескивал, разговоры становились тише и откровеннее. Кто-то предлагал вызвать такси, но потом махали рукой: зачем, если можно остаться здесь, на природе.
Спать решили в машинах. У кого салон просторнее, у кого разложенные сиденья. Началась суета: распределяли, кто где. Вера сначала не придавала этому значения, но довольно быстро стало ясно: места ей не хватает.
— Вер, прости, — виновато сказала Лариса. — Мы как-то не рассчитали…
Вера только махнула рукой.
— Ничего страшного.
Она огляделась. Возвращаться в город ночью не хотелось. Оставаться здесь негде. И тогда она вспомнила про соседку.
Тётя Катя жила через забор. Раньше они неплохо общались: иногда болтали, пили чай, иногда просто перекидывались парой слов. Вера знала, что та живёт одна, дети давно в городе, навещают редко. Женщина была словоохотливая, местами резкая, но злая не была.
Решение пришло само собой.
— Я к тёте Кате схожу, — сказала Вера, больше для себя, чем для кого-то.
Она накинула куртку и вышла за калитку. В саду ещё слышалась музыка, смех, гитарные переборы. Но с каждым шагом эти звуки оставались позади, растворяясь в ночи.
У тёти Кати горел свет. Вера постучала неуверенно, думая, не разбудила ли. Но дверь открылась почти сразу.
— Верочка? — удивилась соседка, а потом улыбнулась. — Господи, да проходи ты. Я думала, вы до утра гулять будете.
Вера вдруг почувствовала, как навалилась усталость. Она вошла в дом, села на табурет, сняла куртку.
Пожилая женщина встретила Веру приветливо, даже поцеловала в щёку, так, по-деревенски, с теплом и какой-то неожиданной нежностью.
— Ну здравствуй, — сказала тётя Катя. — А я уж думала, ты про меня совсем забыла.
Вера улыбнулась, но улыбка получилась натянутой. Она всё ещё чувствовала себя неловко, будто вторглась без приглашения, хотя видела, что соседка рада.
— Прости, тёть Кать. Не рассчитали мы… — начала она, но та перебила.
— Да ладно тебе. Молодёжь гуляет, а я хоть с живым человеком посижу.
Они прошли на кухню. Дом у тёти Кати был старенький, но чистый. На столе клеёнка с цветочками, на подоконнике стояла герань. Всё было знакомым и каким-то правильным, как из другой, более спокойной жизни.
Тётя Катя поставила чайник, достала варенье.
— Ты ешь, — сказала она, подвигая к Вере чашку. — Худющая стала. Всё работа да работа?
— Да так… — неопределённо ответила Вера.
Она сделала глоток чая и вдруг поймала себя на том, что руки слегка дрожат.
Тётя Катя внимательно посмотрела на неё, прищурилась.
— Прости, Вер, — сказала она вдруг, — но я что-то Мишкиной сестры среди вас не видела.
Вера не сразу поняла, о чём речь.
— Какой сестры? — переспросила она и тут же нахмурилась. — У него её отродясь не было. У Мишки два младших брата, и всё.
Тётя Катя поставила чашку на стол, аккуратно, будто взвешивая каждое движение.
— Ну тогда, Верочка, у вас на даче его баба живёт.
Слова прозвучали так буднично, что Вера даже не сразу осознала их смысл.
— Тётя Катя, вы о чём? — возмутилась она. — Какая баба?
— Самая обыкновенная, — спокойно ответила соседка. — С руками, ногами, грудями и остальными полезными местами.
Вера почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Вы что такое говорите? — голос её стал резким. — Там же ремонт.
— Ты это кому-нибудь расскажи, только не мне, — отрезала тётя Катя. — Всё это на моих глазах.
Она встала, подошла к окну, будто собираясь с мыслями, потом продолжила:
— Уже больше месяца она там живёт. Расстелет покрывало в саду и загорает. А ногти… — тётя Катя фыркнула. — Такими руками и посуду не вымоешь, а ты мне про штукатурку.
Вера молчала. В голове шумело. Она хотела возразить, рассмеяться, сказать, что это какая-то ошибка. Но слова не шли.
— И Мишка твой, — продолжала тётя Катя, — почти каждый день сюда заезжает. На часок. А уж про выходные я вообще молчу.
— Может, вы ошиблись… — тихо сказала Вера.
— Я у него сама спросила, кто это такая, — спокойно ответила соседка. — Он сказал: сестра. Мол, от мужа ушла, пока поживёт у вас на даче.
Вера почувствовала, как к горлу подступает ком. Сестра. Вот откуда этот странный запрет: в дом ни ногой. Вот почему он так зачастил сюда весной.
— Тётя Катя… — начала она, но слова застряли.
— Я ж не со зла тебе говорю, — мягче сказала та. — Просто ты имеешь право знать.
Чай давно остыл. Вера сидела, уставившись в стол, и думала, как странно устроена жизнь: ещё утром она была просто уставшей женщиной, мечтающей о море, а теперь будто кто-то резко дёрнул ковёр из-под ног.
Тётя Катя уложила её спать. Постелила на диване, дала чистое бельё, погасила свет.
— Отдохни, — сказала она. — Утро вечера мудренее.
Но если Вера и вздремнула, то совсем немного, час, не больше. Кровать казалась неудобной, потолок давил, мысли роились в голове, не давая покоя. Она прокручивала слова соседки снова и снова, искала оправдания, пыталась убедить себя, что всё не так страшно, что, может, это недоразумение.
Но внутри уже поселилось тяжёлое, липкое чувство: предчувствие.
Утром её разбудила музыка. Сначала звучала тихо, потом громче. Это в саду, на их даче, снова включили колонку. Вера встала, привела себя в порядок и, не попрощавшись толком, вышла из дома тёти Кати.
Компания ещё собиралась. Кто-то зевал, кто-то пил кофе из пластиковых стаканчиков.
Разъехались ближе к полудню. Лариса настояла, чтобы Вера ехала с ней.
— Верунчик, — сказала она, когда машина тронулась, — что-то мне кажется, что в домике кто-то живёт.
Вера напряглась, но промолчала.
— Когда мы приехали, — продолжала Лариса, — шторка на окне была чуть приоткрыта. А утром я обратила внимание, всё плотно закрыто.
Вера смотрела в окно, на мелькающие деревья, и молчала. Она не стала рассказывать, что узнала от соседки. Не хотелось ни сочувствия, ни вздохов, ни чужих историй.
Лариса обязательно вспомнила бы своего первого мужа- гуляку. Обязательно рассказала бы, как тяжело ей было, и как потом появился Виктор, с которым она теперь, по её словам, живёт как у Бога за пазухой. Вере сейчас это было не нужно.
Лариса высадила Веру у самого подъезда. Обычно они ещё стояли пару минут, болтали, обсуждали дорогу или планы на неделю, но в этот раз Вера почти сразу попрощалась. Не хотелось ни слов, ни лишних взглядов. Хотелось тишины.
Поднималась по лестнице тяжело, будто ночь действительно разгружала вагоны. Ноги наливались свинцом, плечи тянуло вниз. Каждый пролёт давался с усилием. Она ловила себя на том, что задерживает дыхание перед дверью, словно готовится не просто войти в квартиру, а переступить какую-то черту.
Открыла дверь тихо, стараясь не греметь ключами.
Михаил был дома. Лежал на диване, телевизор работал, но звук был приглушён. Он смотрел не на экран, отвернулся к стене, поджав ноги, как человек, который не спит, но и не бодрствует.
Вера прошла в комнату, поставила сумку. И только тогда он словно ожил.
— Ну что, повеселились? — сказал он бодро. — За собой хоть убрали?
— Убрали, — спокойно ответила Вера. — Ну если что за ночь ветром разнесло, сеструха твоя уберёт.
Она сказала почти равнодушно, будто констатировала факт.
Михаил мгновенно сел. Лицо его будто осунулось, стало жёстким, безжизненным.
— Какая сестра? — резко спросил он. — Ты о чём?
Вера посмотрела на него внимательно. В этот момент ей не нужно было ни подтверждений, ни оправданий. Всё уже было ясно.
— Прости, — сказала она, — но это я должна у тебя спросить. Что за сестру ты поселил на даче?
Он вскочил, начал ходить по комнате.
— Хватит бабские сплетни собирать! — бросил он. — Нечего слушать всяких…
— Это не сплетни, Миша, — перебила Вера. — Об этом мне тётя Катя рассказала. Ты же сам ей сказал, что это сестра.
Он открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. На секунду в комнате повисла тишина.
— А ты что у неё делала… — начал он и замолчал.
Но Вере уже ничего не нужно было объяснять. Всё встало на свои места: частые поездки, закрытый дом, запрет даже для неё, эта показная отстранённость.
Она вдруг почувствовала странное спокойствие.
Вера села на стул.
— Разводиться я не собираюсь, — сказала она тихо, но твёрдо.
Михаил замер.
— У нас дети, — продолжила она. — Они учатся. Их надо доучить. Одна я этого не вытяну.
Он смотрел на неё, моргал часто, будто не ожидал такого поворота.
— Это… — начал он, — это мужская слабость. Понимаешь? Захотелось чего-то свежего. Я не собирался…
— Я не хочу подробностей, — остановила его Вера. — Мне важно другое.
Он сел напротив.
— Я с ней расстанусь, — сказал он быстро. — Обещаю. Прямо сейчас поеду на дачу и выгоню её.
Слова были поспешные. Но Вера почему-то решила поверить. Потому что сейчас ей нужно было движение вперёд, хоть какое-то.
— Я с тобой? — спросила она.
Михаил удивлённо поднял голову.
— Поехали.
По дороге они почти не разговаривали. Машина ехала, за окнами мелькали дома, деревья, заправки. Вера смотрела вперёд и думала о том, что ещё вчера мечтала о море, а сегодня едет выгонять чужую женщину из дома, в котором сама еще днем чувствовала себя гостьей.
Но внутри было и что-то другое. Тонкое, едва уловимое. Как будто лёд тронулся. Не в отношениях — в ней самой.
К осени дача была продана быстро, без особых торгов. Михаил будто спешил закрыть эту страницу. Они продали старую машину, купили новую. Всё делалось как будто правильно, по плану.
Вера надеялась, что муж образумится. Что это было разово, что он сделает выводы. Она не строила иллюзий, просто жила дальше, день за днём, делая то, что считала нужным.
А если нет… Если нет… это будет уже другая история.