Каждое утро я просыпаюсь ровно в шесть ноль-ноль. Глаза открываются за минуту до звонка старенького механического будильника, который тикает на тумбочке уже лет тридцать. Это привычка, въевшаяся в подкорку с тех самых времен, когда я работала главным бухгалтером на заводе железобетонных изделий. Даже теперь, будучи на пенсии, тело само помнит: нужно вставать, ставить чайник, пока город еще спит, и приводить мысли в порядок.
Я всегда была человеком цифр. Дебет, кредит, сальдо — в этом была моя жизнь, моя гармония. Я любила порядок не только в ведомостях, но и в душе, и в доме. Каждая квитанция за квартиру подшита в отдельную папку, расходы на продукты записаны в потрепанный блокнот с кожаной обложкой. Кто-то назовет это занудством, а я называю это дисциплиной, которая позволила мне, оставшись вдовой в сорок лет, поднять сына на ноги.
Павел... Мой Пашенька. Он рос мальчиком умным, сообразительным, но, признаюсь честно, я его избаловала. После смерти мужа, который сгорел от инфаркта прямо на работе, я жила только ради сына. Мне казалось, что я должна компенсировать ему отсутствие отца. Лучшие кружки, репетиторы по английскому, платное отделение престижного института — я отказывала себе во всем. Годами не покупала новой одежды, штопала колготки, экономила на еде, но у Павла всегда были самые модные джинсы и последний телефон.
Я работала, не жалуясь, даже когда сердце начало подводить, а давление скакало так, что в глазах темнело. "Ничего, Леночка, потерпи, — говорила я сама себе, глядя в зеркало на уставшее лицо. — Вот выучишь сына, поставишь на крыло, тогда и отдохнешь".
Когда он привел в дом Леру, я искренне обрадовалась. Сын светился от счастья, глаза горели. Девочка показалась мне милой: молодая, звонкая, с красивой улыбкой.
— Мама, познакомься, это моя судьба, — торжественно заявил тогда Павел.
Мы сыграли свадьбу. Я отдала все свои накопления, "гробовые", как говорят старики, чтобы у молодых был праздник. Но уже через месяц после свадьбы, когда быт начал съедать романтику, я поняла: улыбка моей невестки стоит очень дорого. Лера не привыкла считать деньги, она привыкла их тратить. Брендовые сумочки, ужины в ресторанах, бесконечные поездки на такси даже в булочную.
Павел старался соответствовать. Он работал много, брал подработки, но денег катастрофически не хватало. Сначала они взяли один кредит, потом второй, чтобы перекрыть первый. А потом начались звонки мне.
— Мам, тут такое дело... Нам немного не хватает на взнос по машине. Выручишь? Мы временно, с зарплаты отдадим, — голос сына в трубке звучал виновато, но настойчиво.
И я переводила. Отщипывала от своей пенсии, которая и так была не велика, и переводила. "Временно" превратилось в "постоянно".
— Мам, Лере нужно к стоматологу, там сумма неподъемная...
— Мам, у нас холодильник сломался...
— Мам, мы хотим в отпуск, устали смертельно...
Я кивала трубке, успокаивала сына и снова шла в сберкассу или открывала приложение на телефоне. Я знала, что они не вернут. Никогда не возвращали. Но мне хотелось, чтобы у них все было хорошо, чтобы они не ссорились из-за денег. Я ела пустую кашу, варила суп из куриных спинок, но чувствовала себя нужной.
Гром грянул в декабре. За неделю до Нового года Павел позвонил сам не свой.
— Мама, беда. У Леры подозрение на серьезное заболевание. Нужно срочное обследование в платной клинике, анализы, дорогие лекарства. Я на мели, кредитка пустая. Помоги, прошу! Вопрос жизни и смерти.
У меня внутри все похолодело. Конечно, какие могут быть разговоры? Здоровье — это святое. Я сняла всё, что было отложено на оплату коммуналки за два месяца вперед, и всё, что берегла себе на новые очки. Перевела сыну почти всю пенсию под чистую, оставив себе буквально на хлеб и молоко.
— Спасибо, мамуль, ты нас спасла! — выдохнул он и отключился.
Весь день я ходила сама не своя, молилась за здоровье невестки. А через пару дней, прямо перед самым праздником, решила зайти к ним, проведать, привезти домашнего холодца, который Павел так любил с детства. Без звонка, просто сделать сюрприз.
Дверь была не заперта, видимо, ждали гостей. Я тихонько вошла в прихожую и услышала смех. Звонкий, счастливый смех Леры.
— Ой, Пашка, ну ты даешь! Она просто великолепная! — доносилось из гостиной.
Я шагнула в комнату и замерла. Посреди зала, перед большим зеркалом, крутилась Лера. На ней была роскошная шуба из песца. Белоснежный мех переливался в свете люстры, делая её похожей на снежную королеву. Павел стоял рядом, уставший, с темными кругами под глазами, но довольный, с бокалом шампанского в руке.
— Мам? — он заметил меня первым. Улыбка медленно сползла с его лица.
Лера обернулась, запахивая шубу, и ее глаза хищно блеснули.
— Ой, Елена Михайловна! А мы вот... празднуем! Смотрите, какой подарок мне Павлик сделал! Правда, чудо?
Я стояла, прижимая к груди банку с холодцом, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. В ушах зашумело.
— Подарок? — переспросила я, и голос мой предательски дрогнул. — А как же... лекарства? Обследование? Ты же говорил...
Павел покраснел, отвел взгляд в сторону, начал теребить край скатерти.
— Мам, ну не начинай, а? Ну, обошлось все. Врач ошибся, ничего страшного не нашли. А Новый год же... Лера так мечтала. Я хотел сделать ей приятное. Праздник все-таки.
— На мои деньги? — тихо спросила я. — На те деньги, что я на очки откладывала? Что я от еды отрывала, думая, что спасаю твою жену?
Лера фыркнула, поправляя воротник:
— Ой, ну что вы драматизируете? Вернем мы вам ваши копейки. Подумаешь, событие. Зато посмотрите, какая вещь! Статусная! Мне в ней не стыдно на корпоратив пойти.
Я смотрела на сына. Я искала в его лице хоть тень раскаяния, хоть каплю стыда. Но видела только раздражение. Он стыдился не своего поступка, а меня — старой, в потертом пальто, с банкой холодца в руках, которая пришла и портит им праздник.
— Красивая, — только и смогла вымолвить я. — Очень красивая шуба. Дорогая, наверное.
Я поставила банку на комод у входа.
— С наступающим вас.
— Мам, ты куда? Посиди с нами! — крикнул Павел мне в спину, но в голосе его я слышала облегчение.
— Нет, сынок. У меня дела.
Я вышла в зимний вечер. Снег падал крупными хлопьями, красивый, как в сказке, но мне было холодно изнутри. Тот холод, который не унять горячим чаем. Я шла по улице и не узнавала город. Витрины сияли огнями, люди спешили с подарками, а я чувствовала себя осколком чего-то древнего, ненужного, выброшенного.
Вернувшись домой, я долго сидела у окна в темноте. В маленькой кухне пахло сушеным укропом и старыми книгами — запах моего одиночества. На стене, освещенная уличным фонарем, висела фотография. На ней десятилетний Пашка обнимает рыжего пса. Рыжик... Мы нашли его на улице, тощего, больного. Павел тогда неделю не отходил от него, кормил с ложечки. А когда Рыжика сбила машина через три года, сын плакал навзрыд, размазывая слезы по щекам, и шептал: "Мамочка, я больше никогда, никого не брошу! Я буду защищать слабых!"
— Что же с тобой случилось, сынок? — прошептала я в пустоту. — Где я упустила тот момент, когда твоя душа очерствела?
Не в силах сидеть в четырех стенах, я оделась и снова вышла на улицу. Ноги сами понесли меня в парк. На автобусной остановке, сжавшись в комок, дрожали две дворняги. Одна черная, с седой мордой, другая помладше, пятнистая. Худые, ребра торчат, в глазах — вселенская тоска и обреченность. Люди проходили мимо. Кто-то брезгливо отстранялся, кто-то замахивался пакетом: "Пшли отсюда, блохастые!".
Я остановилась. Сердце, которое час назад, казалось, превратилось в лед, вдруг больно кольнуло.
— Ну что, горемычные? — тихо спросила я. — Тоже никому не нужны?
Собаки подняли головы. Старший пес неуверенно вильнул хвостом, но не сдвинулся с места, ожидая удара. Я полезла в сумку, достала бутерброд с сыром, который брала с собой еще утром, разломила пополам. Они ели жадно, глотая куски не жуя.
— Идемте со мной, — сказала я твердо. — Нечего тут мерзнуть. У меня суп есть. И коврики найдутся.
Они пошли. Не сразу, с опаской, оглядываясь, но пошли. С того дня в моей "трешке" поселились Бим и Нора. Бим оказался старичком, мудрым и спокойным, а Нора — пугливой, но ласковой девочкой. Они наполнили мой пустой дом жизнью. Цоканье когтей по паркету, теплое дыхание, влажные носы, тыкающиеся в ладонь. Мы делили с ними скромный ужин, я разговаривала с ними вечерами, рассказывала про свою жизнь, про Павла. Они слушали, склонив головы, и в их глазах было столько понимания, сколько я давно не видела у людей. Они не осуждали, не просили денег, не врали. Они просто были рядом и любили меня за то, что я есть.
Прошло два месяца. Павел звонил редко, сухо поздравлял с праздниками. О долге за "лекарства" никто не вспоминал. И вот, в начале марта, раздался звонок.
— Мам, привет! Как ты там? Здоровье как? — голос сына был подозрительно бодрым и ласковым.
— Здравствуй, Паша. Живу потихоньку. Давление шалит, а так ничего.
— Слушай, мам, тут такое дело... Мы с Лерой подумали... В общем, Лера беременна!
— Это хорошая новость, — искренне сказала я, хотя внутри ничего не екнуло. — Поздравляю.
— Да, но ты же понимаешь, нам расширяться надо. В нашей "однушке" с ребенком тесно будет. А у тебя трешка, центр города, сталинка. Потолки высокие, метраж огромный. Зачем тебе одной такие хоромы? Коммуналка дорогая, убирать тяжело...
Он сделал паузу, ожидая моей реакции. Я молчала, сжимая трубку так, что побелели костяшки.
— Мам, ты слышишь? Мы нашли вариант отличный. Продаем твою квартиру, нам берем "двушку" в новостройке, а тебе покупаем комнату в общежитии. Ну, или студию маленькую где-нибудь в пригороде. Тебе же все равно на свежий воздух надо. Так будет логичнее. Удобнее для всех.
Кровь застучала в висках молотками.
— Удобнее для кого, Павел? — спросила я тихо. — Ты хочешь выселить мать из дома, где ты вырос? Где каждая царапина на паркете помнит твои шаги?
— Мам, ну не начинай опять драму! — в голосе сына прорезались истеричные нотки. — Это рациональное решение! Ты эгоистка! Ты одна живешь в трех комнатах, а мы, молодая семья, должны ютиться? Лера нервничает, ей нельзя! Ты о внуке подумай!
— Я думаю, сынок. Я очень много думаю в последнее время.
— В общем так, я уже с риелтором договорился, на днях приедем фотографировать. Подготовь документы. И да, убери там все лишнее, чтобы товарный вид был.
Он бросил трубку. Не спросил, не попросил — поставил перед фактом. Будто я уже умерла, и осталось только разделить наследство.
Весь вечер я гладила Бима. Он лежал у моих ног, положив тяжелую голову мне на колени, и тяжело вздыхал, словно чувствуя мою боль. Нора жалась к боку.
— Ради семьи, говоришь? — шептала я. — А разве семья — это когда мать выгоняют на улицу? Разве семья — это когда шуба важнее совести?
В ту ночь я не сомкнула глаз. Вся жизнь пронеслась перед глазами. Бессонные ночи у его кроватки, когда он болел. Мои стоптанные сапоги. Его первая двойка, первая любовь, институт... Я отдала ему всё. И теперь он пришел забрать последнее — мою крышу над головой и мое достоинство.
Но к утру слезы высохли. На смену обиде пришла холодная, звенящая ясность. Я встала, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на меня глядела не жалкая старуха, а Елена Михайловна, главный бухгалтер. Женщина, которая никогда не позволяла сводить дебет с кредитом с ошибками.
— Хватит, — сказала я своему отражению. — Я слишком долго позволяла собой помыкать, оправдывая подлость любовью. Теперь пришло время поступить не сердцем, а совестью.
Я достала из шкафа папку с документами. Свидетельство о собственности, техпаспорт, мой паспорт. Все аккуратно сложила в сумку. Оделась празднично — белая блузка, строгий костюм.
— Ждите, мои хорошие, я скоро, — сказала я собакам.
Путь лежал в центр, к нотариусу. Город шумел, но я не замечала суеты. В приемной нотариальной конторы пахло кофе и дорогими духами. Секретарь, молоденькая девочка, вежливо улыбнулась:
— Вы записывались?
— Нет, но мне срочно. К Елене Викторовне. Она меня примет.
Нотариус, женщина моих лет с добрым, усталым лицом, узнала меня сразу. Мы пересекались несколько раз по делам благотворительности — я иногда, когда могла, передавала через неё небольшие суммы для местного приюта.
— Елена Михайловна! Какими судьбами? Вы ведь на заслуженном отдыхе?
— Здравствуйте, Леночка. Я по делу. По очень важному делу.
Я села в кресло и выложила документы на стол.
— Я хочу оформить дарственную на квартиру.
Нотариус удивилась, поправила очки.
— На сына? Решили помочь молодым? Благородно.
Я покачала головой и горько усмехнулась.
— Нет. Не на сына. Получатель — Благотворительный фонд помощи бездомным животным "Доброе сердце". Тот самый, которому вы помогаете. С условием моего пожизненного проживания, разумеется.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как гудит компьютер. Нотариус сняла очки и посмотрела на меня внимательно, пронзительно.
— Вы уверены? Это... это очень серьезный шаг. Квартира стоит огромных денег. А как же сын? Родственники? Они ведь могут оспорить.
— Пусть попробуют, — твердо ответила я. — Я в здравом уме и твердой памяти. Справку от психиатра я взяла сегодня утром, перед тем как прийти к вам. Это мой дом, моя крепость и мое решение. Сын... Сын свой выбор сделал. Он выбрал вещи, а не людей.
— Но, Елена Михайловна... Это ведь фактически лишение наследства.
— Это акт справедливости, — перебила я её. — Я хочу, чтобы после моей смерти в этих стенах, где я была счастлива, а потом так несчастна, жили те, кто умеет любить бескорыстно. Или чтобы деньги от продажи пошли на спасение тех, кого предали люди. Как предали меня.
Оформление заняло около часа. Мы прописали каждый пункт, каждую запятую. Елена Викторовна делала всё с особым тщанием, иногда бросая на меня взгляды, полные смеси удивления и уважения.
Когда я поставила последнюю подпись на гербовой бумаге, я почувствовала, как с плеч упала бетонная плита. Мне стало легко. Дышать стало проще.
— Спасибо вам, — сказала нотариус, провожая меня до двери. — Вы даже не представляете, скольких хвостиков спасет ваше решение.
— Я знаю, — улыбнулась я. — Ради таких, как Бим и Нора.
Через два дня раздался звонок в дверь. На пороге стоял риелтор — вертлявый мужчина в дешевом костюме, а за ним Павел с Лерой. Лера уже мысленно расставляла мебель, окидывая мою прихожую хозяйским взглядом.
— Ну что, мама, готова? — с порога начал Павел, не разуваясь. — Вот, это Сергей, он специалист, сейчас быстренько все отснимет.
Я преградила им путь. Бим вышел из комнаты и глухо зарычал, встав рядом со мной. Нора выглядывала из-за моей ноги.
— Уберите пса! — взвизгнула Лера. — Фу, здесь псиной воняет! Паша, как мы будем тут жить, тут же дезинфекцию надо делать!
— Никак вы тут жить не будете, — спокойно сказала я.
Павел замер.
— В смысле? Мам, ты чего? Мы же договорились.
— Это ты сам с собой договорился, сынок. Ты опоздал. Квартира больше мне не принадлежит. Вернее, распоряжаться ею вы не сможете.
Он растерянно моргнул, потом нервно хихикнул.
— Шутишь? Кому ты ее могла продать за два дня?
— Не продала. Подарила. Оформила дарственную.
— Кому?! — голос Павла сорвался на фальцет.
— Приюту для животных. Тому самому, где ты в детстве прятал щенков от дождя. Помнишь? Фонду "Доброе сердце".
В коридоре повисла звенящая тишина. Риелтор бочком начал пятиться к выходу, почуяв неладное. Лера побелела, её рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.
— Ты... ты с ума сошла? — прошептал Павел. — Ты рехнулась на старости лет? Маразм? Мы же ждем ребенка! Мы на тебя надеялись!
— А я надеялась, что ты вспомнишь, кто тебя растил, кто ночей не спал, — так же спокойно, не повышая голоса, ответила я. — Но ты выбрал шубу вместо совести. Ты хотел продать мой дом, вышвырнуть меня в общежитие, как старую вещь.
— Это ради семьи! — заорал он, краснея от ярости.
— Семья — это не там, где грабят стариков, — отрезала я. — Теперь эта квартира послужит тем, у кого действительно ничего нет.
Лера вдруг забилась в истерике.
— Идиотка! Старая карга! Паша, сделай что-нибудь! Она же нас обокрала! Это наши деньги! Наша квартира!
— Вашего здесь ничего нет, — я шагнула вперед, и собаки тоже сделали шаг. — Здесь всё мое. И моих друзей. А вы... уходите. Вон.
Павел сжал кулаки. Я видела, как в нем борется бешенство и страх. Он смотрел на меня, и я не узнавала своего мальчика. Передо мной стоял чужой, злой мужчина.
— Отмени всё, — процедил он сквозь зубы. — Сейчас же поехали и отменили.
— Не могу. Закон не позволяет, и совесть тоже. Документы уже в реестре.
Он ударил кулаком по стене так, что посыпалась штукатурка. Бим залился громким лаем.
— Ты меня потеряла, слышишь?! — крикнул он мне в лицо, брызгая слюной. — У тебя нет больше сына! Сдохнешь тут одна со своими шавками, и я даже на похороны не приду!
— А я была без сына уже давно, — ответила я тихо, и голос мой звучал тверже стали. — Это больнее, Паша. Намного больнее. Уходи.
Он выскочил из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали стекла. Лера побежала за ним, стуча каблуками и выкрикивая проклятия.
Я осталась стоять в коридоре. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Бима. Он подошел, ткнулся мокрым холодным носом в мою ладонь, лизнул пальцы. Я опустилась на пол, прямо в прихожей, обняла его за шею и зарылась лицом в густую шерсть. Слезы, которые я так долго сдерживала, наконец прорвались. Я плакала, оплакивая не квартиру, не деньги, а своего живого сына, который умер для меня сегодня.
— Нет, милый, — шептала я псу, гладя его жесткую холку. — Не я потеряла. Это он потерял. Потерял семью, память и доброту. А у нас с вами... у нас с вами теперь много дел.
Прошло полгода. Жизнь моя изменилась до неузнаваемости. Я стала волонтером фонда. Моя квартира теперь часто бывает "перевалочным пунктом" для животных, которым ищут дом. Сейчас у меня, кроме Бима и Норы, живет еще смешной лопоухий щенок Тошка и старая кошка Мурка.
Дом наполнен жизнью, шумом, возней и радостью. Здесь нет места холодному блеску бриллиантов и мертвым мехам. По вечерам я сажусь у окна, пью чай и смотрю, как во дворе играют дети. Павел больше не звонил. Я знаю от общих знакомых, что они с Лерой развелись через месяц после того случая — оказалось, что без перспективы получить квартиру и деньги Паша стал ей не интересен. Кредиты, долги, ссоры...
Иногда сердце щемит. Материнское сердце не умеет перестать любить совсем. Я жду. Я знаю, однажды он поймёт. Жизнь — суровый учитель, она объяснит ему то, что не смогла объяснить я. Он поймёт, что шуба с годами выцветает, мода проходит, деньги заканчиваются. А материнское тепло и верность тех, кто тебя любит — вечны. А пока... пока я нужна тем, кто без меня не выживет. И это дает мне силы просыпаться каждое утро в 6:00.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!